требуется шефу от него. Подготовкой и проведением процесса занимались лично Геринг и главарь берлинских штурмовиков граф фон Гельдорф. Дикс находился в стороне, — возможно, потому, что он был беспартийным и в первые месяцы нацисты не питали к нему особого доверия. Позже, когда Геринг оказал ему свое покровительство, он не раз упоминал о процессе, а после допроса в качестве свидетеля долго хвалился, как ему удалось прижать к стене этого дерзкого и невоспитанного Димитрова. И это было все. Но вот теперь, когда дело сделано, они неожиданно вспомнили о нем.

Дикс пригубил коньяк и сказал осторожно:

— Насколько я понимаю, подсудимые задержаны в Лейпциге до особого распоряжения.

Геринг метнул на него острый недовольный взгляд.

— Разумеется, осталось только выпустить их!.. В сущности, фюрер считает, что Димитров после процесса должен быть взят под наш контроль в Берлине, и это должно решить его судьбу. Я дал соответствующие указания до ухода в отпуск. Сейчас сожалею, что не обратился к вам, а передал дело в руки Гельдорфа и Хеббе… Вчера мне позвонил секретарь имперского министерства иностранных дел и сообщил новое решение, якобы принятое на заседании кабинета. Потом я понял, что никакого заседания не было, а наш уважаемый министр барон фон Нейрат просто-напросто отправился к фюреру и сумел убедить его изменить первоначальный план исходя из каких-то внешнеполитических соображений. — Он засопел и тотчас раздраженно добавил: — Стоит человеку уехать на пару дней из Берлина, как Нейрат и компания моментально начинают влиять на фюрера своими идиотскими идеями!

Дикс помолчал несколько секунд, затем с легкой улыбкой произнес:

— Думаю, что вы, господин премьер-министр, несколько драматизируете события. Как-никак Димитров еще в Германии, и насколько мне позволяет судить опыт в этой области, в ближайшее время он не может быть выслан. Что же касается Гельдорфа и Хеббе, то я не вижу, какие меры они могут предпринять при сложившейся ситуации.

— Ах, оставьте дипломатию, Дикс! — прервал его нервно Геринг. — Это было в моде во времена Веймарской республики. Сейчас речь идет не о Гельдорфе с Хеббе, а о гораздо более важных и значительных вещах!.. Между прочим, вы знаете Нейрата давно. Каково ваше мнение о нем?

Дикс моргнул пару раз, несколько озадаченный вопросом.

— Думаю, что он лоялен, — сказал он, не понимая сам, как это пришло ему в голову.

Геринг поморщился.

— Ненавижу это слово. Быть просто лояльным после того, как уже целый год власть в наших руках, — этого мало… Или вы не согласны со мной?

Дикс отвел взгляд, к нему постепенно возвращалось самообладание.

— Путь от лояльности до полной преданности у каждого человека протекает по-разному, господин премьер-министр. Это зависит от многих причин.

— Для простых людей — да, но коль скоро речь идет о министре иностранных дел… Впрочем, я совсем забыл — ведь вы вместе служили Веймарской республике и потому, должно быть, и защищаете его.

— Я не защищаю его, господин премьер-министр.

— Вы до того докатились, что, не возьми мы власть в январе, однажды утром все мы могли очутиться под властью красного сапога!

Дикс не совсем деликатно откашлялся.

— Как-то я вам уже сказал, что пока первое отделение было в моих руках, подобного произойти не могло!

— О, вы не лишены самомнения, — Геринг посмотрел на него с искренним любопытством. — Быть может, вы правы. Потому-то я и назначил вас директором гестапо, потому и сейчас вызвал из Берлина… Но оставим прошлое, Дикс, вернемся к этому ужасному Димитрову! Одно ясно всем, надеюсь, и вам тоже, — он причинил Германии такой колоссальный вред, что мы совершим непростительную ошибку, если позволим ему уехать… Вопреки всем внешнеполитическим соображениям Нейрата! Мой план прост. Первое время мы перестанем интересоваться Димитровым. Постепенно общественное мнение начнет о нем забывать. Мы ставим палки в колеса всеми средствами. Нам на руку объективные трудности, связанные с вопросом подданства, экстернирования и прочее. Когда отшумит первая волна, незаметно переправим его в Берлин. А оттуда, открыт путь в концлагерь…

— Как вы находите этот план, Дикс?

— План отличный! Полагаю, что лучше невозможно придумать.

— Я рад. С этого момента вы отвечаете за его исполнение, как и за все, что касается Димитрова. После обеда я сообщу вам некоторые важные аргументы, связанные с необходимостью обезвредить Димитрова. Вы их направите в форме письма наиболее влиятельным членам кабинета, чтобы подготовить их к предстоящим действиям с нашей стороны… В конце письма добавьте, что предлагаемые меры полностью совпадают с выраженным мною мнением.

— Слушаюсь, господин премьер-министр! — кивнул головой Дикс.

Дорогой французский коньяк растекся по жилам, вызвав приятное чувство расслабленности. Но, как всегда, это состояние не притупило наблюдательности Дикса, наоборот, — чувства обострились, многократно возросла способность улавливать тончайшие нюансы слов и жестов, безошибочно разгадывать самые потаенные мотивы. Он вспомнил о распространившейся в ноябре молве, если верить которой, Геринг во время допроса в качестве свидетеля не устоял против убийственной логики Димитрова и потерял присутствие духа. Не было ли это истинной причиной теперешней активности премьер-министра? Геринг никогда не простит болгарину, что тот заставил его проглотить горькую пилюлю, чему стали свидетелями миллионы радиослушателей. Дикс понимал, что весь фокус состоит именно в этом, но ему доставляло удовольствие прикидываться наивным и искренне верящим в серьезные государственные доводы Геринга. Он испытывал удовлетворение по двум причинам. Во-первых, им овладевало злорадное чувство торжества при мысли, что шеф, пусть поздно, но все же вынужден был обратиться к нему за помощью, вспомнив наконец, что Дикс целых десять лет руководит отделом по борьбе с коммунистами. Во-вторых, он вновь испытал чувство облегчения от сознания того, что находился в стороне от этого неумело состряпанного процесса и это спасло его от множества забот и тревог.

Вошел пожилой лакей и пригласил господ к столу.

Геринг резко вскочил с кресла.

— Идемте, Дикс! Сейчас вы будете иметь удовольствие отведать вкуснейшую рождественскую утку, такую вам вряд ли доводилось пробовать ранее!

5.

— Дышите!.. Покашляйте!.. Не дышите!.. Можете одеваться.

Доктор Штайнер вынул из ушей дужки стетоскопа и принялся наматывать на них резиновые трубки. Димитров протянул руку к рубашке.

В камере было светло и сравнительно тепло. Наступил тот самый час, когда в полдень на совсем короткое время лучи солнца касались верхнего угла маленького окошечка и проникали внутрь мрачного помещения. Косой столб света, густо насыщенный пылинками, протянулся от окошечка к двери, и в нем стремительно клубились бесформенные струи голубоватого дыма от сигареты Штайнера.

— У вас обострился бронхит, — сказал доктор, бросая спичку на пол. — Но это не все. Нервы тоже не в порядке.

Доктору было около