шницеля и находит неосторожным принимать пищу в первых числах мая на открытом воздухе при столь резком ветре. Он даже настаивал на том, чтобы позавтракать в небольшой гостиной отеля, насквозь пропитанной запахом пива и табака. Но его невеста любезно, но решительно объявила, что если он вздумает завтракать в комнате, то ему придется обойтись без их компании. Профессор вынужден был подчиниться, молчаливо выразив свой протест тем, что надел одно сверх другого два пальто, которые он, как верно подметила мисс Уотсон, предусмотрительно захватил с собой.

Но хотя ветер и резок, он совсем не холоден. Его порывы игриво покачивают олеандры в кадках и подвесные скворечни на ветвях деревьев, которые скворцы, очевидно, находят хорошей заменой гнездам, так как оттуда выглядывают их веселые головки.

Понравился ли едокам завтрак и пошел ли им впрок – неизвестно, но он наконец окончен, и теперь профессор Форт, нацепив очки, изучает счет.

– Шесть марок шестьдесят пфеннигов! – говорит он, провозглашая итог таким тоном, который ясно дает понять, насколько он недоволен. – Одна марка шестьдесят пять пфеннигов на человека. Это очень дорого, по-моему! Должно быть, в Германии цены на все удвоились после войны! «Viermal Bifstek!»[21] – читает он вслух, – как выяснилось, довольно было бы и двух, так как у всех оказался такой плохой аппетит. «Zweimal Kartoffeln…»[22]

Но Сара выхватывает счет у него из рук.

– Ради всего святого, пощадите нас! – кричит она. – Что может быть ужаснее, чем перечисление блюд, которые вы только что съели! Это все равно что начинать есть заново, а при моем нынешнем состоянии смерть была бы предпочтительнее!

Вскоре они отправляются осматривать замок – четырехбашенный, с круглыми красными куполами, множеством шпилей и слуховых окон. По пути они разбиваются на две пары, хотя это удается не без небольшой хитрости со стороны одного из них.

– Ради всего святого, остановитесь на мгновение, чтобы восхититься этой водонапорной башенкой! – шепчет Риверс на ухо Белинде. – Нечем восхищаться? Разумеется, нечем! В жизни своей не видел более безобразного, но зато это даст нашим спутникам возможность уйти вперед!

– Уверены ли вы, что им так уж хочется уйти вперед? – спрашивает Белинда, многозначительно посмотрев на Сару, которая беспрестанно бросает через плечо встревоженные взгляды, отстает и пользуется всеми возможными предлогами, чтобы замедлить шаг; так что если она и лелеет мысль о tête-à-tête[23] с женихом, то скрывает это просто блестяще.

– Вовсе в этом не уверен, – отвечает молодой человек со смешком. – Но твердо уверен, что этого хочу я.

– Как вы думаете, глядя на спину моей сестры, ведет ли она себя с профессором Фортом хотя бы вежливо? – торопливо продолжает Белинда. – По внешнему виду человека можно порой многое понять. Судя по тому, как Сара туда-сюда крутит головой, ей с ним скучно. За завтраком она ему нагрубила. А еще он наверняка слышал, как она шепнула мне, что он старый скряга.

– Быть может, наедине у них все в порядке, – пожимает плечами Риверс.

– Сомневаюсь.

Они подошли к замку, оказавшись на широкой, выложенной плитами террасе. Белинда облокачивается на старинную каменную балюстраду, низкую, источенную временем и непогодой. Глаза ее устремлены на высеченные из камня украшения, дышащие старомодным изяществом: застывших на фоне бледного ясного неба пухлых купидонов, крылатых мифологических существ, старинные вазы с орнаментом из лилий и роз.

Белинда смотрит на купидонов, Риверс смотрит на нее – с тем восторженным самозабвением, с каким способен глядеть на свою первую любовь физически и нравственно здоровый двадцатидвухлетний молодой человек. Для него сейчас не существует ничего, кроме этой матово-белой щеки; этого маленького надменного носика, на который Сара списывает все любовные неудачи его обладательницы; этой величавой стати, рядом с которой другие женщины кажутся приземистыми и неуклюжими. Для него все мироздание – солнце, луна, звезды, замок, профессор, бифштексы – лишь приложение к ней.

Ни в доме, ни в саду, ни в чистом поле

Он образа ее забыть не мог[24].

– В конце концов, – произносит Риверс с дрожью в голосе, – мне было бы совершенно все равно, пусть бы любимая женщина на людях обращалась со мной как с собакой, если бы только она была… если бы она была такой, как мне хочется, когда мы остаемся одни!

– В самом деле? – удивляется Белинда. Она внезапно меняется в лице, принимая эти слова на свой счет, и, мучительно осознавая свой неуместный румянец, прибавляет с холодным, равнодушным смехом: – Я отвечу вам словами поэта:

Что ж, таить любовь – ваше право,

Но за что же спускать меня с лестницы?[25]

Бедный юноша опешил; да и какой юный и пылкий влюбленный не был бы сражен таким оборотом, приданным его нежному признанию? А между тем в глубине души Белинды жила такая же нежность, что и у него, хотя ни один человек в мире не смог бы об этом догадаться. Теперь они оба, опершись локтями о балюстраду, смотрят вниз на зеленеющие травой газоны и на чопорные пихты, подстриженные так, что их кроны издалека напоминают тисы. А за травой и пихтами виднеется синяя полоса воды, покрытой мелкой рябью, которая, точно широкий ров, опоясывает замок. В саду под пихтами видны фигуры двоих людей, которые степенно прогуливаются.

– Вот и они! – восклицает Белинда, указывая на них и радуясь предлогу прервать натянутое молчание. – Неужели она взяла его под руку? Нет, я так и думала, что этого не может быть! Интересно, скоро ли она решится сообщить ему, что не намерена выходить за него замуж?

– Разве именно это она собирается ему сказать? – спрашивает Риверс, в котором из сочувствия проснулся интерес; он вытягивает шею, чтобы разглядеть их получше. – Бедный старый дурак!

Белинда кивает.

– Думаю, да. По крайней мере, еще с утра она собиралась ему это сказать. И, если я не ошибаюсь, его мелочный спор из-за счета за завтрак решил его участь.

Глава IV

В каждом благонравном юноше, как мне представляется, уже расцветает некий будущий рай, согреваемый образом прекраснейшей Евы[26].

Вскоре Белинда и Риверс двинулись дальше и, спустившись по выложенному плитами склону, перешли по мосту в Королевский сад. Они медленно идут по широкой аллее, посыпанной мелким гравием, вдоль которой, точно часовые, высятся пихты. Впрочем, они давно утратили всякое сходство с пихтами: подстриженные, как и их собратья у замка, на манер тисов, они превратились в такие высокие и узкие «сахарные головы», что лесная родня