— Начинаем, — сказал я. — Понадобятся четыре человека. Двое держат плечи и руки, один ноги. Ещё один подаёт свет. Остальные уходят.

Савелий подозвал седого и тихо отдал несколько распоряжений. Я расслышал лишь слова «на рассвете», «обоз» и «с той стороны». После этого главарь посмотрел на меня.

— Давай своё зелье, пражанин.

Я отмерил небольшую дозу лауданума в ложку, развёл водой и заставил выпить. Слабость и кровопотеря усиливали действие опия, поэтому спешить с добавкой было опасно. Через четверть часа Савелий перестал стискивать зубы. Взгляд поплыл, речь стала медленнее. Он всё ещё понимал вопросы и выполнял команды.

Стол пришлось придвинуть к кровати. На нём лежали кипячёные инструменты, спирт, нити, полотно и свечи. Я вымыл руки горячей водой со щёлоком, обработал спиртом и приказал сделать то же самое помощникам. Они ворчали, но подчинились.

Сначала занялся входной раной. Расширять её дальше не требовалось. При свете ламп я осторожно раздвинул края тупыми крючками и увидел в глубине пропитанный кровью обрывок ткани. Он вышел щипцами вместе с несколькими нитями. Следом показалась повреждённая ветвь сосуда. Кровь ударила сильнее.

— Дави здесь, — приказал я седому. — Чуть выше. Сильнее.

Он прижал пальцы, поток ослаб. Я подцепил сосуд изогнутой иглой, провёл под ним шёлковую нить и затянул узел. Руки слушались удивительно хорошо. После месяца в седле и ночи, начавшейся ножом у горла, сознание сузилось до небольшого окровавленного участка под ключицей.

Савелий застонал и попытался подняться. Двое навалились на него.

— Ещё настойки! — прохрипел он.

— Дам немного. Больше нельзя: перестанешь дышать.

Я добавил несколько капель. Раненый облизнул пересохшие губы.

— Надышался я уже. В Пензе купца в погребе заперли, так он трое суток орал. Мы ему воды давали, чтобы дольше орал. Всё думали, куда серебро спрятал.

Седой бросил на него быстрый взгляд.

— Савелий Кузьмич, побереги силы.

— Сил у меня на вас хватит. Купец на четвёртый день сказал. Под полом бани держал, дурень. Двести восемьдесят рублей и камни для жены. Жена красивая была.

— Молчать вам полезнее, — сказал я.

— Ты режь. Разговор боль отгоняет.

Я промыл канал тёплой водой, удаляя сгустки, пороховую грязь и волокна. Лить внутрь спирт не стал: пользы от такого ожога было мало. Края обработал отдельно. Кровотечение уменьшилось, пульс под пальцами сохранялся.

Теперь требовалось добраться до пули. Савелия повернули на левый бок. Под кожей возле лопатки металл прощупывался отчётливо. Я сделал короткий разрез над выпуклостью. Главарь дёрнулся, выругался и внезапно рассмеялся.

— Вот так же Федьку Рыжего резали. Только медленнее. Он у нас из общей доли утаил три рубля. Три! За три рубля человека жалко губить, а порядок дороже.

— И что с ним сделали? — спросил я, не отрывая взгляда от раны.

— Полосами кожу со спины сняли. Потом солью присыпали. Долго жил, крепкий был.

Щипцы коснулись свинца. Я изменил угол, захватил деформированную пулю и медленно вытянул её наружу. Металл звякнул о блюдо. По комнате прошёл облегчённый выдох.

— Достал? — спросил Савелий.

— Достал. Теперь самое опасное — грязь, которую занесли в рану.

— Вырежи грязь.

— Так просто она не уходит.

Я иссек самые размозжённые края, ещё раз промыл канал и оставил отверстие возле лопатки открытым для оттока. В переднюю рану ввёл узкую полоску чистого полотна. Наглухо зашивать пулевые отверстия было нельзя. Сверху наложил повязки, закрепив их широкими полосами вокруг груди и плеча.

Савелий продолжал говорить. Опий развязал ему язык, жар и боль разрушили остатки осторожности. Он вспоминал деревни, где его люди забирали последних лошадей; почтовую карету, сброшенную вместе с ямщиком в овраг; семью приказчика, убитую из-за ошибки в имени. О некоторых эпизодах седой, судя по его лицу, слышал впервые.

— Девчонку тогда зря оставили, — пробормотал главарь. — Маленькая была, лет шести. Спряталась в печи. Через год нас в Тамбове узнала. Двоих повесили. С тех пор детей тоже.

Он не договорил, но рука на мгновение у меня остановилась. Этот урод давно перешёл границу, когда моё желание спасти человека было выше, чем убить. Он рассказывал об убитых детях с тем же равнодушием, с каким обсуждал цену овса. Если главарь оправится, новые люди окажутся в погребах, оврагах и печах. Мои руки возвращали ему возможность продолжить.

Я мог затянуть перевязь сильнее. Оставить в глубине клочок ткани. Добавить лауданума, дождаться редкого дыхания и сообщить, что сердце не выдержало. Люди вокруг ничего бы не поняли. Но какой тогда шанс, что сам я сумею пережить эту ночь? Раз лекарь не справился, то кто-то может подумать, что и в расход пустить можно без длинных раздумий. Однако оставлять его в живых было нельзя. Такие твари не остановятся, сколько бы ни клялись в обратном. И если я не закончу его путь, то души дальнейших жертв лягут именно ко мне на плечи.

Я проверил пульс и поправил повязку. Савелий должен был жить. Пока я называл себя лекарем, убивать на столе не имел права. Разобраться с ним следовало после, если у меня вообще появится это «после».

— Закончил? — спросил седой.

— Основную часть. Его нельзя оставлять одного. Поить понемногу. Если начнёт задыхаться, синеть или перестанет просыпаться, зовите меня. Руку не поднимать. Повязку сменим утром,