Я выхватила пузырек из его рук и подняла перед глазами. Пустой. Сухой. Я со злостью хлопнула им по своему бедру.

— Если ты захотел проявить заботу — уже слишком поздно. — Я не хотела, чтобы эти слова стали последними, что я скажу ему, но я так долго держала всё в себе. — Ты никогда ни о ком не заботился, кроме себя, Джейк. Для себя ты всегда был на первом месте. Я стольким пожертвовала, чтобы помочь тебе, а ты ни разу даже спасибо не сказал. — Я глубоко вдохнула и моргнула, сдерживая слезы. — Прощай, Джейк. Я люблю тебя, я всегда буду тебя любить, но это прощание.

Он отшатнулся, ошеломленный. Я выпрямилась и решительно зашагала вниз по лестнице, мимо неодобрительно глядящей заведующей приютом, прямо к своей машине. Я отперла дверь, села внутрь, прижала лоб на руль и разрыдалась.

* * *

Когда я снова смогла вести машину, я быстро добралась до дома. Помогла усталость. Я была слишком выжата, чтобы хоть о чем-то переживать. Всё вокруг казалось каким-то сухим — и пятна крови на моей рубашке, и картонный привкус на языке, — а события последних нескольких дней казались далекими и туманными, будто я наблюдала за ними со стороны, как за чужой жизнью.

Анна ушла. Я спасала её дважды, а она меня бросила. Ти не был ко мне равнодушен, но он тяжело ранен. Адвокатам плевать, жива я или мертва, а Мясник, Чарльз и Джина думают, что меня уже нет на свете.

Сегодня вечером явится Дрен, чтобы забрать меня, и я ничего не смогу с этим поделать.

И что хуже всего — я ведь даже Джейка не спасла, черт бы всё побрал. Всё было напрасно. Абсолютно всё.

Я зашла в дом, собрала все свои медицинские принадлежности, запихала их обратно в коробку и утащила её с собой в ванную. Не дай бог мой арендодатель найдет разбросанные по полу спиртовые салфетки — он же решит, что я торчок! Я поставила коробку на пол и пнула её со всех сил, отчего та с грохотом улетела к противоположной кафельной стене.

Затем я вытащила из кармана пузырек со святой водой, твердо намереваясь выбросить его в мусорное ведро. Но то ли от тепла моего тела, то ли от угла, под которым я его несла, две ничтожно малые капли сконденсировались на стеклянной стенке. Я щелкнула по флакону ногтем, сбив их на самое дно.

Какой от этого прок, если он вообще был? Я даже достать их оттуда не смогу. Если только…

— Да ладно, — прошептала я. А затем бросилась к своей коробке с припасами, вытащила её из ванной и принялась перерывать всё подряд, пока не нашла инсулиновый шприц. Препараты для диабетиков вводятся в ничтожных дозах, в таких крошечных единицах, что чувствуешь себя дурой, когда перепроверяешь их с другой медсестрой. Я вытряхнула его из упаковки, зубами сорвала оранжевый колпачок — и очень вовремя вспомнила, что нужно протереть крышку флакона спиртовой салфеткой, ведь один господь знал, какую иглу Джейк совал туда до меня.

Я проткнула крышку и медленно потянула поршень, вбирая святую воду. Набралось ровно три единицы — 0,03 миллилитра, если записывать. Почти ничего. Раствор был настолько прозрачным, что трудно было убедить себя, будто в шприце есть что-то, кроме воздуха.

И что мне теперь с этим делать? Я подняла крошечный шприц вертикально. Могла бы капнуть себе на язык. Или… я могла бы использовать этот шприц по его прямому назначению. Я разорвала новую салфетку, задрала рубашку, наметила круг на животе возле пупка и вонзила иглу прежде, чем успела отговорить себя. До этого я делала сотни миллионов подкожных инъекций другим людям, но саму себя колола впервые. Я надавила на поршень, едва почувствовав его движение, вытащила иглу и замерла в ожидании хоть какого-то ответа.

Боль? Жар? Синяк? Отек? Я разглядывала крошечный след от укола, надеясь на какую-то реакцию, но не получила ровным счетом ничего. Я знала, куда именно уколола только потому, что сама это сделала — со стороны это место никому нельзя было бы показать. А что, если для того, чтобы святая вода подействовала, нужно обязательно верить в Папу Римского? Я рассмеялась, и даже для моих собственных ушей этот смех прозвучал немного истерично.

Я защелкнула защитный колпачок шприца, скрывая иглу, и швырнула его в мусорку. Разбрасывание опасных биологических отходов становилось моим хобби. Из коридора я поймала взглядом свое отражение в зеркале ванной.

Черт, как же мне нужен душ. Хотя, конечно, того, что мне нужно на самом деле, я не получу — передышки.

ГЛАВА СОРОК ВОСЕМЬ

Я разделась, бросая вещи прямо на пол, туда, куда они падали, и залезла в душ, оставив на шее только шнурок со своим бейджем.

Счет за воду и её подогрев был единственной коммунальной услугой, за которую я лично не несла ответственности. И цель этого душа заключалась в том, чтобы убедиться: я выжму из этих денег всю стоимость за последний месяц аренды. Я дочиста отмыла себя и свой вонючий шнурок. Затем я просто стояла там, опустив голову, позволяя потокам воды омывать меня. Она хлестала по лицу и торсу, пока я не онемела от этих ощущений и не привыкла к жару. Я приоткрыла рот, чтобы сделать вдох, и водяная завеса расступилась перед мной — но вместо воздуха внутрь хлынула вода, горькая и отвратительная. Я поперхнулась, открыла глаза, и стены моей душевой исчезли.

Мои легкие свело судорогой, от вдохнутой воды безумно захотелось закашляться, а если я закашляюсь… Я подняла взгляд и не увидела никакого света. Вокруг простирался бескрайний океан. Ни лодки, ни берега — только соленая вода. Холод обрушился на меня, двигаясь вслед за шлейфом чего-то такого, чего я, как знала заранее, видеть не хотела. Глаза щипало, горло сжалось, и я плыла по течению, зависнув в этой вязкой темноте.

Не имея другого выбора, я сделала вдох. Я чувствовала, как холод обжигает мне щеки, пробивая дорогу внутрь, заползая в рот и опускаясь по горлу. Он растекался во мне и сквозь меня, несмотря на мои отчаянные попытки бороться и позывы к рвоте, пока вся вода вокруг не перетекла внутрь меня и не исчезла — будто я вдыхала её против собственной воли и не могла остановиться. И я рухнула вниз, обратно в свою душевую, свернувшись калачиком у самого слива.

Когда ко мне вернулась способность двигаться, я выползла из душа,