В октябре с нарочным пришло новое письмо из Рима, в котором неизвестный чиновник на плохом русском, с ошибками написал ей о том, что князь Константин Федорович Вольский скончался 3 сентября 1860 года от апоплексического удара.

Глава 8

Санкт-Петербург, декабрь 1860 г.

– Глашенька, ma puce, ты уже проснулась? – раздался громкий голос Мари.

– Нет еще, – сонным голосом отвечала Глаша, кутаясь в одеяло.

– Вставай, соня! Хватит спать. Уже одиннадцать. Пей кофе и иди прогуляйся. Сегодня чудная погода. Ночью была метель, а сейчас солнышко светит. Хорошо. Смотри, я только что с прогулки – Мари наклонилась и одарила звонким поцелуем холодных губ.

– Ой, вы с мороза. Не хочу никуда идти.

– А я скажу сейчас тебе одну новость, которая заставит тебя побежать.

Глаша лениво отмахнулась.

– Ты не маши руками. Знаешь, где я была вчера?

– Где? – бесстрастно спросила Глаша.

– В Главном полицейском управлении!

– И что? – Глафира напряглась, сон мгновенно прошел.

Она села.

– Ага! Я знала, чем тебя разбудить. Я была там у своего знакомого, ну я тебе говорила о нем. И вот он допустил меня к картотеке сыска.

– И что?

– Тебя в ней нет!

– Как это?

– А так. Следователь сказал, что по этому делу был задержан некий Яков Лудилов при попытке продажи кольца из коллекции украшений, украденных из дома чиновника по особым поручениям при губернском архиве, Горелова Александра Петровича.

– Лудилов? А кто это? – нахмурила лоб Глаша.

– Мне объяснили, что этот Лудилов работал у Горелова дворецким.

– Яков? – осенило Глашу. – Вон оно что!

– Графиню Горелову пригласили на опознание украшений и этого вора. Она признала в нем дворецкого. Да. Ты теперь свободна. С тебя сняты все обвинения. Можешь теперь совершенно свободно ходить по улицам, без черного парика, – Мари улыбалась.

– Спасибо, – медленно произнесла Глаша. – А когда об этом стало известно?

– Я точно не знаю. Но мне об этом сообщили только вчера, – Мари отвела глаза.

Глаша кивнула. Вместе с радостью к ней вернулось острое воспоминание о том, как Мари некрасиво шантажировала ее еще в начале лета. Но она не стала напоминать ей об этом. Глаша встала, накинула на плечи халат и подошла к окну. На подоконнике стояла пустая бутылка темного александрийского стекла. Тот необычный господин с чуть рыжеватыми волосами более не появлялся в салоне мадам Бонне. Иногда Глаша пыталась припомнить нечто важное, связанное именно с ним, но мысли путались. Сны мешались с явью. Она вообще могла бы сказать, что все, что связано с ним, ей только приснилось. Если бы ни эта странная бутылка, да еще Лунная соната. Да, кажется, она с ним танцевала? Или это был полет? Нет, все-таки он ей приснился. И он так был похож на Махнева.

Она тряхнула головой и отвернулась от зимнего окна.

– Ma puce, ну что за меланхолия нынче? Я сообщаю ей приятные новости, а она будто и не рада.

– Рада, спасибо. Конечно, я рада.

«Если бы ты сказала мне об этом летом, то я съехала отсюда, – думала Глафира. – Хотя, что это бы изменило? Рок? Судьба? Я всегда знала, что не будет мне счастья».

– Как ты вчера с паном Стацинским? Он остался доволен?

– Не знаю, – ответила Глаша. – Он измучил меня своими изысками. Просил колоть его стилетом.

– А ты что?

– Я ответила, что в нашем салоне запрещено кровопускание.

– Правильно.

– А потом я почти четверть часа порола его плетками. Устала, прежде чем он кончил.

– Ну, ничего. Наше ремесло подразумевает и такие прихоти. Я пойду к себе. Пока гуляла, жутко проголодалась. И ты завтракай, и сходите с Татьяной на прогулку. А то ты снова слишком бледна, а сегодня вечером у нас выход с представлением. В зале бордо ты играешь королеву.

– Опять?

– Опять и снова… Mon Dieu! Это нас кормит. И убирай с лица это вечно кислое выражение.

Мари ушла. Глаша снова подошла к окну.

Прошло уже больше трех месяцев, как она получила из Рима письмо, о том, что князь Вольский скончался. Мысли унесли ее в начало лета, когда он, легко сбежав по ступенькам, стоял возле своего белого экипажа и махал ей снизу рукой. Отчего тогда ее внутренний голос не подсказал ей, что она видит его в последний раз. А что бы это изменило? Скорее ничего. Три летних месяца в ожидании счастья. Его письма, полные слов любви, которые она прятала на дне своего чемодана, и доставала лишь глубокой ночью, в полном одиночестве. Лишь тогда она давала волю слезам.

Когда она получила письмо с извещением об его смерти, то долго читала и перечитывала его, шевеля беззвучно губами, а после бессмысленно пожимала плечами. А еще она долго смеялась. С ней случилась истерика, от которой ее спас доктор. Примерно с неделю она не вставала с постели и не выходила из комнаты. Позже были долгие слезы и непонимание того, как это возможно? Как возможно то, что здесь, рядом, совсем близко он стоял всего лишь три месяца назад. И был таким горячим и живым, со страстными поцелуями и совместными планами на жизнь. Вместе с ним растаяли, исчезли ее мечты об общих детях, солнечной Италии и теплом море. Она не могла со всей очевидностью сказать, что полюбила этого мужчину всем сердцем. Она лишь начинала привыкать к его любви, из которой проросла её собственная. Он дал ей надежду на иную, совершенно счастливую жизнь. А сам ушел вместе с этой надеждой.

И ничего более – ни слова, и ни одной вести она не слышала о нем. Вот он был – роскошный, красивый и сильный, и вот его больше нет. Иногда ей казалось, что и его она лишь только придумала. Придумала себе, как прекрасную сказку.

Татьяна, как могла, успокаивала ее. Гладила по голове, поила чаем с травами. Молилась о ее здоровье. Ставила она и свечи за упокой души раба божьего Константина. Но после заупокойной свечи, она поставила свечу Иисусу, мысленно сказав ему спасибо. Ей казалось, что он все понимает и прощает ее.

– Глаша, ну, что поделать? – вещала она. – На все воля божья. Видно, не по чину нам в Европах жить. Где родился, там и сгодился. Вот обожди, как денег поднакопим, так и съедем отсюда.

– Мне кажется, что я так и состарюсь в салоне мадам Бонне. И буду уже старой шлюхой, морщинистой и дряхлой. Если вперед старости не умру от какой-нибудь болезни, или клиенты не прибьют.

– Типун тебе на язык. Хватит горевать. Умер