карете их ждала белокурая дама, закутанная в теплую шубу. Красивое лицо дамы закрывала траурная вуаль, промокшая от слез.

* * *

Мари, едва оправившись от потрясения, собрала всех своих пансионерок и обслугу в большом приемном зале и строго настрого наказала о несчастном случае, происшедшем с Софией, никому не рассказывать.

– И если вас спросит кто-то из комитета или полиции о том, куда делась Софи, отвечайте, что она уехала в Париж. Всем понятно?

– Да… – нестройным гулом отвечали девушки.

Доктор и швейцар Савелий Иванович молча и хмуро кивали головами. Доктор еле стоял на ногах – с раннего утра он уже прилично принял на грудь.

– И смотрите у меня, – продолжала Мари, – если я только узнаю, что кто-то из вас сболтнул лишнего, я тут же выгоню любую на мороз, без всяческого расчета и имущества.

В зале висела гробовая тишина.

– Расходитесь по комнатам. Все идет своим чередом. Готовьтесь к Рождественскому вечеру. Будет много гостей. Все будут заняты. Приведите себя в порядок. Не приму никаких отговорок и увиливаний от работы. Больных и хворых я не держу! Всем понятно? И чтобы никаких месячных. У кого начнутся, примите холодную ванну, тампоны. Что хотите – работать будут все!

Мари горячилась, все понимали, что она очень сердита, но не перечили хозяйке.

Потихоньку все разошлись

– Николай, – рука Мари преградила доктору путь. – Какой день ты не ведешь прием. Ты не осматриваешь толком девочек.

– Я не могу, – пьяным голосом отвечал Николай Алексеевич, тряхнув немытой головой.

– Хватит пить. Я прикажу не давать тебе больше коньяк и вино.

– Испугали вы меня, мадам Бонне, – хмыкнул доктор. – Я соберусь и уйду в трактир.

– Вот там тебя полиция и схватит.

– Ну и пусть, – запальчиво отвечал доктор. – Надоело! Я устал.

– Дурак, будешь нетрезвый болтать лишнего, ведь оба с тобой пойдем по Владимирке.

– Во-оо-оот! Там-то нам и самое место… Еще и Савельича с собой, для компании, прихватим, – доктор рассмеялся, бледные губы замерли в неприятной гримасе.

– У тебя опухло лицо.

– А, – отмахнулся доктор и ушел спать.

* * *

Не смотря на строгие призывы Мари, Глафира не смогла присутствовать на Рождественских вечерах. С ней случилась нервная горячка, и все праздники она пролежала в постели.

Мари почти не навещала ее. Ей трудно было признаться в том, что теперь в ее душе поселился холод отчуждения к самой красивой женщине в своем салоне. Грешные мысли не давали спокойно спать. Ну, почему осталась в живых не София? Её кофейная девочка ушла на тот свет вперед. Бедная, бедная крошка… Она не сумела ее уберечь.

Временами Мари жгуче хотелось сделать Глаше больнее. Она хотела было заставить ее играть королеву, в зале бордо. Но королева была столь слаба, что едва держалась на ногах.

После Рождества Мари пришла в комнату к Глаше.

– Завтра тебя отвезут к профессору Никольскому. Он специализируется на нервных болезнях. Выпишет тебе порошки и микстуры. Проведет сеансы внушения. Этот доктор учился во Франции. О нем хорошо отзывается публика. Его приемы стоят недешево. Я заплачу. А ты потом отработаешь вдвойне.

Глафира не отвечала. Она смотрела в замерзший проем синеющего окна. Боли в животе периодически мучили ее. Она исхудала и ела через силу, из ложки.

– Мне надо, чтобы через пару недель ты была весела и румяна. Гостям не хватает тебя. Они докучают расспросами. И те, что в записи, недовольны. Один потребовал выплатить ему неустойку. Каков наглец! На Рождественских вечерах все скучали. Разъехались ранее утра. Да, принесла ты мне хлопот.

– Разве это я? – Глаша залилась слезами.

– Ну, хватит. Довольно. Ты думаешь, что мне легче? Софи, конечно, была неправа. Она – горячая девочка. Но, я любила ее, как дочь. И каково мне теперь? Приходи в себя. Работать надо… Работать.

– Мари, рассчитайте меня. Я умоляю.

– Нет, c'est impossible! Я скорее убью тебя, чем отпущу. Понятно?

* * *

Две недели Глаша вместе с Татьяной ездили на лечение к профессору. Глаша неукоснительно соблюдала режим, пила микстуры и порошки. К концу лечения ей действительно стало лучше. Она стала уверенней ходить, сама ела. Появился аппетит. К огромной радости Танюши, после пешей прогулки, ее доселе бледная барынька, порозовела щеками и попросила принести ей несколько сдобных булочек, кофе и сливок. Вечером Глаша с наслаждением уплетала колбасу, окорок и сыр с душистым хлебом.

– Ну, вот и славно! – обрадовалась Мари, увидев разительные перемены с Глафирой. – Через три дня выйдешь на работу.

* * *

– А вы слышали новость? – сообщила как-то Мари, в марте 1861 года.

– Какую? – поинтересовались Глафира с Татьяной.

Дело было утром, и обе подруги вместе пили чай, в комнате Глафиры.

– Государь подписал «Манифест и основное Положение об отмене крепостного состояния». 5 марта царские курьеры зачитали эти законоположения в церквах после отслуженной обедни.

– А мы с Глашей почти две недели в церковь не ходили, – обескуражено ответила Татьяна.

Она перестала пить чай и уставилась на Мари. В казенных словах хозяйки прозвучало что-то важное, раз она упомянула о Государе. Но что? Татьяна хлопала белесыми ресницами, не понимая, о чем идет речь и переводила взгляд от Глаши на Мари.

– По Манифесту крестьяне перестают быть собственностью помещиков.

– Как это? – лицо Татьяны казалось растерянным.

– А так, теперь крестьяне стали ничьи, то есть общие, наверное, – хмыкнула Мари.

– А куда теперь они пойдут? На кого работать станут? – Татьяна пригорюнилась, вспомнив своих родителей и сестер.

– Ни на кого. Полная отмена крепостного права.

– Нет, так не бывает, – решительно возразила Татьяна. – Крестьяне не бывают ничейные.

– Таня, но ты же получила вольную, – заметила Глаша.

– Я? Так чего же сравнивать? Возле тебя я и вольную получила. А так-то? Кто же, бы мне ее дал? – зло отвечала рыжая каланча. – Это теперь все, что ли будут, как я?

У Татьяны даже пропал аппетит.

– Ладно, когда вольную дали работящим крестьянам, где семьи большие, да толковые, непьющие. А зачем воля такой, как Лукерья, прости господи? Она итак дармоедка хозяйская. А после вольной совсем по наклонной дорожке покатится. Так ее хоть барыня для острастки когда поколотит или Игнат. А тут, без господ, кто же ей теперь указ? А Маруське? А другим бабам махневским?

Глаша покраснела, услышав знакомые имена. Воспоминания хлынули на нее потоком. Татьяна ревностно продолжала перечислять всех тех, кто по ее мнению, был недостоин царской милости.

– Кто теперь их сечь станет? – не унималась она.

– А телесные наказания теперь запрещены, – сообщила Мари.

– Как это так? – возмущению Татьяны не было предела. – Как же не бить, скажем, если