– Там, где Зун-Мурин в Иркут впадает. Помнишь, чуть выше река к лесистому увалу жмётся? На увале они и будут прятаться. Застигнут братских сразу же после брода. А что? Удобный момент – внезапно, и путь к быстрому отступлению отрезан.

Черепанов задумался.

– Для них – удобный, для нас – не очень, – сказал он. – Как к ним тайком подступиться? Дальше за увалом встать?

Шульгин мотнул головой.

– Не выйдет. С высоты там всё как на ладони.

– Что же тогда? Братскими пожертвовать?

– Нет, сами вместо братских пойдём. Переоденемся в ихнее. Людей с оружием в подводах спрячем. Ну и несколько пеших – нескольких уж не заметят – посадим в кусты дальше на восток за бродом. Им главное – отвлечь в момент нападения, дать время тем, кто реку преодолел, из подводов выскочить и оружие достать.

– Хм… Ты, я погляжу, всё обдумал. А если сразу пулять по нам примутся?

– Не примутся, командир. Решено всё по-тихому делать, без лишней крови. Оботинцы сейчас от братских даже зависят. Не говоря уж, что и среди самих морды узкоглазые.

– Хорошо, Демьян. По-твоему и поступим. А сам в банду возвращайся и ушки держи на макушке.

Готовили всё тайно. Черепанов отобрал двадцать пять человек – посмуглее, чтоб на братских походили, – и каждому лично объяснил задачу. Позаимствовали в улусах халаты и островерхие шапки. Последние выпросили с большим трудом: оказалось, что шапки у братских почитаются, как связь с небом, запрещается бросать их на землю и обходиться с ними непочтительно. Коней решили оставить своих, казачьих. Черепанов понадеялся, что издалека это не бросится в глаза.

В назначенный день двинулись в сторону Зун-Мурин. Отряд состоял из восьмерых переодетых – всадников и возниц, а также дюжины служилых, лежащих в подводах под материей. Ещё пятеро казаков заранее проплыли на лодке по Иркуту, миновали устье Зун-Мурин и укрылись в зарослях.

День выдался хмурым. Когда приблизились к реке, пошёл дождь. Приказчик, следуя вначале отряда, поправлял сползающую на глаза шапку и осматривал увал на другом берегу. Скалы и каменистые осыпи подымались прямо от воды. Над ними начинался еловый лес, из зелени которого выбивались редкие жёлтые берёзки. Черепанов прикинул: дозорный у лиходеев где-то сверху, остальные затаились на левом склоне – готовые выскочить.

– Что встали, командир? – спросил кто-то из лежащих под материей.

– Не шурши там! – буркнул Черепанов. – Наготове будьте, реку сейчас переходим.

Вперед поехали трое всадников. Все, как и велел приказчик, не глядели вверх, чтоб не показывать лица. Да и куда ещё глядеть во время брода, как не на русло перед собой? Возчики спустились с подвод, взяв лошадей под уздцы, повели через течение. Перейдя, Черепанов спешился. Он наблюдал, как подводы одна за другой выбираются из реки, и думал: «Если будут нападать, то сейчас. Я бы сейчас выскочил».

Никто со стороны увала не показывался. Лес на склоне стоял тяжёлый, сырой и недвижимый. Несмотря на влагу со всех сторон, Черепанову захотелось пить. Он снял с седла баклажку, наполнил из реки и, присев на камень, напился. Где же лиходеи? Неужели дальше затаились?

Раздался свист, и приказчик вскочил. Свистел один из переодетых казаков; он отдалился от берега по тропе и теперь подзывал всех рукой. Черепанов, не отпуская баклажку, пошагал туда, а на половине пути замер. Посреди тропы под дождём срамным удом кверху лежал совершенно голый мужик. Он явно был мёртв: лицо посиневшее, на подбородке – чёрная запёкшаяся кровь, всё тело в глубоких порезах и ссадинах. Черепанов подошёл ближе и узнал в покойнике Демьяна Шульгина.

* * *

В начале октября 1738 года из Иркутска на поиски банды Оботина послали тридцать служилых. Ещё тридцать казаков отрядил приказчик Черепанов. По распоряжению вице-губернатора вооружили полсотни крестьян. Пообещали вознаграждение тем, кто обнаружит банду и серьёзно посодействует поимке.

Близились холода, и оботинцы должны были думать о зимовке в горах. И другое вселяло надежду – подавленный дух разбойников, их телесная немощь. По слухам, трое уже скончались, ещё один готовился последовать за ними. В Иркутске к этому времени уже не только изловили главаря, но и выпытали у него всевозможные сведения: где находятся станы, по каким деревням и заимкам часть ватаги расходится на зиму. Не раскрыл Оботин лишь нахождение тайника с запасом награбленного – божился, что теперь и сам не ведает.

В Покров день, когда вооружённые отряды отправились прочёсывать Хамарские ущелья, по одной из охотничьих троп выдвинулись пятеро тынгузов. Этой малочисленной группой они и захватили оботинцев, а точнее, то, что от банды осталось.

Оказалось, более половины разбойников померло. Трое решили переждать до весны в построенном зимовье. Остальные (со слов одних, их было четверо, с других – пятеро) подались к мунгальцам, намереваясь продать часть поживы. Почти все они сгибли – вероятно, перерезали друг дружку на дележе. Спасся только один, который, совсем обезумевшим от пережитого вернулся к дружкам в зимовье.

Охотники-тынгузы вышли на тайное убежище оботинцев глубокой ночью. Пронзили стрелой караульного, легко проникли внутрь зимовья и связали трёх дрыхнувших. А на следующий день, ко всеобщему удивлению, привели пленников в острог.

Черепанов слегка опешил от такого исхода. Знал бы, что да как случится – сразу бы тынгузов отправил… По его приказу разбойников заковали в железа, сунули в тёмную, затем по одному потащили в казёнку на допрос. Последним допрашивали Игоря Красносотню – того самого, возвратившегося в зимовье. Выглядел Красносотня не по-русски: большое смуглое лицо с голубыми глазищами, курчавый волос. На шее помимо гайтана с распятием висел мешочек-оберег – вроде ладанок с петровым крестом и адамовой головой, что суеверные крестьяне одевают коровам в предостережении чумы.

– Слышал, с бражкой вашей что-то стало, – сказал ему приказчик. – Что произошло? Объясни-ка мне.

– Верь – не верь, мертвы они все.

– Это я проверю. Людей своих по следу отправлю. Заодно и добро ваше отыщем. К чему лишний раз ходить?

Красносотня поднял заключённые в кандалы руки, перекрестился правой, поднёс к губам свой оберег.

– Нету хабара. Мы его трижды перехоранивали, прятали тут-там. А затем не стало его.

– Как это – не стало? Память тебе кнутом подправить?

Разбойник глянул заискивающе.

– Дозволишь перцовой глотнуть, а? Изголодалась душа, спасу нет.

– Если угощу, расскажешь?

– Всё как на духу!

Принесли Красносотне полкружки перцовой. Тот выпил всё в один присест, точно квас в жару.

– Когда в очередной раз хабар с из тайника вынимали, нашли вместо него шишки и лосиные говна. Всё лежало в мешках и сумах наших. А хабара нет – пропал. Только шишки и говна.