мы, блудные дети, придём в обитель к Отцу нашему небесному и займём место тех ангелов, что по наущению сатаны навечно отделились от света.

В своём видении помимо двигающихся вперёд, стоящих на месте и отступающих прочь, я заметил нескольких идущих поперёк дороги. Куда и откуда они направлялись? После долгих раздумий и молитв Господь вложил в мой разум ответ. У тех особенная миссия, непонятная нам. У них отняты ограды добра и зла, греха и праведности. Даже телесные жизнь и смерть для них мираж. Не такими ли были Енох и Иона, не вкусившие кончины плотской?

И ты, Никодим, встретишь идущего поперёк путника. Почитай сие за редкое счастье. Не напрасно Господь с такими сводит. Не кори его за то, что ходит инако, ибо тропы его понятны одному Богу. Помоги ему, чем сможешь, сам же не следуй за ним, пусть бы из опасения гибели.

Спеши вперёд, не оборачиваясь к смрадной низине. И в Граде Горнем мы встретимся. А о виденном мной людям расскажи, когда сердце и Господь подскажут. Пусть утешит тебя премилосердный Христос в дни скорби, дарует мир и спокойствие духа!

Многогрешный схиархимандрит Трифон».

Дочитав, Никодим долго сидел с бумагой в руках. Бездумно разглядывал буквы, слова, к которым приложил руку архимандрит Пигасий – он же Трифон после принятия схимы. И снова заворочалось в душе гнетущее чувство утраты, чего-то невозвратимого. Жизнь от последнего разговора с Пигасием и до прочтения этого письма предстала тёмным бессмысленным пятном. Все эти годы он летел над бездной, как мёртвая синица из снов.

Почему письмо попало в руки сейчас – внезапно, непредсказуемо? Господь так устроил? Ведь писано, как предупреждение для сегодняшнего дня.

«Раскосый… Кто же он такой? – думал Никодим. – Сначала дьявол о встрече с ним дважды предрекает, затем архимандрит Пигасий – сам едва ли не святой – ровняет его с пророками».

Проснулся Мосёл. Спустил ноги со своего лежака, протёр веснушчатыми кулаками глаза.

– Передай приказчику, что согласен я, – сказал ему Никодим.

– Я? Передай? Что?

– Дурня-то из меня не делайте. Знаю, для чего нас с тобой уместили. Сам не раз людишек к дознавателям подсаживал. Передай: пусть выпускает меня – договоримся.

* * *

Спустя час Никодим сидел за столом в доме Черепанова и пил тот самый душистый чай, которым его угощали по приезду в Тунку. Он уже прознал, что за травка в чай добавлялась – саган дали, растущая лишь в сибирских предгорьях.

– Харитон Авдеев намерен завтра тебя увезти, – сказал Черепанов. – И ответа от меня ждёт. Как быть, Никодим? Сначала я серебро получить должен, а уж потом невиновным тебя объявлю.

– Не переживай, Андрюша, – объявляй. Или слову моему не веришь?

– А мы друг дружке разные слова говорили…

Никодим кивнул. Разжевал блин, который показался совершенно безвкусным.

– Ни к чему мне теперь серебро. Не спасёт оно меня, Андрюша. И незачем мне его таить. Был конь, да изъездился.

– Отчего так?

– Я абаса вашего лицезрел – и в живых остался. Сколько мне Господь дней отвёл – неведомо.

– То никому не ведомо, – заметил Черепанов.

– Справедливо. Только я, глядишь, сам скоро душу сгублю. Совесть уже о петле нашёптывает. Если, конечно, язва раньше не доконает. Молиться буду, чтоб именно так Господь и устроил. Но услышит ли грешника? Такой вот выбор: удавиться или кровушкой собственной захлебнуться. Какое тут серебро! Хотя бы от каторги и от позора меня избавь.

Черепанов взглянул с напускным сочувствием. Потёр пальцами подбородок, на котором по каким-то причинам – может, в крапиву угодил? – выступили розовые пятна.

– Ну так… где оно?

– Феликс в надёжном месте укрыл. Где – я и сам не знаю. Условились с ним на Симеонов день в Култушном зимовье встретиться. Встретишься вместо меня и заберешь. Дай мне сейчас лист и чернила.

Черепанов принёс шкатулку с письменными принадлежностями и бумагу. Никодим отодвинул недоеденные блины и чай. Обмакнув гусиное перо в чернильницу, крупно вывел на листе единственное слово:

ОТДАЙ

Ниже поставил подпись.

Черепанов забрал лист. Подув на чернила, сказал:

– Добро, безвинным тебя объявлю. На совесть твою полагаюсь. Всякое друг от друга таили, но всё-таки верю тебе – не один день знакомы.

– Раскосый уверяет, будто проклято серебро, – проговорил Никодим. – Не пугаешься, Андрюша?

Черепанов широко улыбнулся.

– А сам веришь в это? Забрал ведь его, несмотря на запуги. Забрал.

– Забрал… И сам теперь проклят.

Приказчик покачал головой:

– Ты в голову не бери, не проклят. Не повезло, вот и проиграл. Со всяким бывает.

«Мне б твою беспечность!» – подумал Никодим и спросил:

– Где Алексий сейчас? Попрощаться с ним желаю.

– Не взыщи, попрощаться не выйдет. Нету Алексия, в Туран к Павлу уехал. Через неделю обещал… Увидитесь после.

– Все в Граде горнем увидимся, как только домой вернёмся, – проговорил Никодим, вставая.

– Где? – не понял Черепанов.

– В Иркутске, говорю… В Вознесенском монастыре или ещё где.

Иеромонах пошёл к выходу. У порога обернулся, перекрестился на образ Богородицы в красном углу. И, словно забыв о нахождении в комнате Черепанова, прошептал не торопясь:

– Всемилостивая Госпожа Владычица Богородица! Воздвигни из глубин греховных. Просвети ум и очи сердечные. Избавь от тлетворных ветр, от смертоносной язвы и от всякого зла. Аминь.

Часть IV

Охота на абаса

1

В 1738-й – в год затяжных ливней и неурожая – до Тунки начали доходить слухи об укрывшейся в горах банде Оботина. Разбойники эти несколько лет держали в страхе Прибайкалье, и деяния их обрастали легендами. Поверье гласило, что сам Гурьян Оботин не вполне человек: зубы имеет железные (так же, как и некоторые кости), дьявольски силён, взглядом вызывает осечки в направленных на него ружьях, скидывает с рук и ног кандалы, а будучи настигнутым на судне или лодке, скрывается под водой, подобно тюленю.

Когда-то Оботин промышлял на Волге и Каспии, грабил торговцев. Затем был сослан в Сибирь, спустя год бежал с Нерчинской каторги и собрал под своей рукою шайку головорезов. Поначалу банда успешно орудовала на Байкале. Вооружённые до зубов разбойники подплывали на быстроходных лодках к купеческим баркам или кочам, брали их на абордаж с громогласным «Сарынь на кичку!» – давним кличем волжских ушкуйников. Хабаром байкальских «корсаров» становились ткани, чай, фарфор. Впрочем, как и любые товары, которые можно продать, съесть, выпить, выкурить или подложить под зад.

Регулярно обирались пассажиры первых появившихся на Байкале перевозочных судов – пакетбота и лодок. Поговаривали, что во время одного из таких