толкнул Мисюру в грудь. Тот, вертя руками, полетел с галереи спиной вниз, ударился поясницей о край кровли над конюшней, неожиданно легко, будто соломенное чучело, отскочил в сторону и уже головой вниз, ломая шею, свалился на землю.

Ошалелые Черепанов и Алексий сначала наблюдали за падением, а потом молча воззрились на бездыханное тело недалеко от своих ног.

Из горла Никодима прорвался какой-то звериный стон. Иеромонах ощутил, как в животе шевельнулась раскалённая кочерга. Он упал на колени, затем сложился, упираясь лбом в мокрые и занозистые доски. Его дважды стошнило. Голова распухала, готовая лопнуть. Кочерга продолжала ковырять и жечь внутренности.

Снова приступ рвоты, после которого накатили слабость и головокружение. Никодим откашлялся, чуть отдышался. Затем осмотрел руки и доски вокруг себя. Всё было залито кровью. Кровью, которую он только что выблевал. И тут же пришло забытьё.

8

Тёмная располагалась в подызбице казачьей управы. Низкое помещение (вставая в полный рост, Никодим упирался головою в переклад) с земляным полом, двумя дощатыми настилами и узким оконцем. В оконце сквозь вбитые скобы виднелось то, что некогда было часовней. Наверх вела лестница с широкими ступенями, по которым ползали мокрицы. Пахло в тёмной хлебными корками, гнилью и отхожим местом.

Вместе с иеромонахом в подызбице томился служилый по прозвищу Мосёл – действительно: мосластый и длинный, с рыжими патлами и ручищами, по локти покрытыми веснушками. Упрятали его месяц назад, когда поймали около границы с отнятым у братских добром. Мосёл клялся, что приказчик нарочно не отправляет его в Иркутск, потому как сам замешан и страшится огласки.

– А из тебя, батюшка, измором что-то вымучить хотят, потому и держат, – уверил он.

– Что из меня вымучивать? Весь как на ладони.

– Это уж не знаю. Сообрази. Но, если скумекаешь – раскрой, будь добр. Любопытно теперь.

Никодим и сам понимал, что его нарочно поместили в тёмную – чтоб к безволию привести, лишить терпения и осторожности. И не ошибся: после трёх дней на воде и обыгалом хлебе к нему спустился Черепанов с крынкой молока и пирожками в котомке. Усевшись на нижнюю ступень лестницы, приказчик огляделся. Понаблюдал, как иеромонах утоляет голод, затем сказал:

– Думал всё это время о произошедшем. С Раскосым советовался, с Писоном… Многое узнал, а вот как с тобою теперь поступить, не решу.

«Всё ты решил, не притворяйся», – подумал Никодим. Он уже предполагал, по какому руслу потечёт разговор.

– Ответь, какой чёрт тебя угораздил на галерею полезть? – спросил приказчик. – Не знал разве, чем закончиться может?

Никодим доел пирожок, стряхнул с бороды крошки, обтер губы.

– Вот именно – что чёрт!.. Подтолкнуло что-то, Андрюша. Сам не ведаю. Захотелось наружу взглянуть – убедиться, что нет там никого. И Мисюру уберечь хотелось. Я ведь в ту ночь себя самым здравомыслящим мнил. Полагал, со мною точно дурного не случится. А случилось со мной. Со мной!

– Ну, не ты единственный таков. Четверо за воротами друг дружку убили. Из них – две бабы, представляешь? Такая вот ночка славная выдалась! А супруга Лаврентия сначала девку хворую придушила, за которой присматривала. Затем на крышу дома взобралась и животом на изгородь бросилась. Только с покойников спросу никакого. А ты живой. Вот так вот!

– Знаешь ведь, не виноват я. Мисюру дьявол моими руками толкнул. Сам видел, что творилось.

Черепанов покачал головой.

– Многие видели: толкнул ты. Про дьявола ты в скаске написать сможешь, я – нет.

– Можно и без дьявола обойтись… Защищался я. Если бы не столкнул Мисюру, то он бы на меня через миг бросился.

– Если бы не мороз, то и овёс бы до неба дорос… Мы от Мисюры никакой угрозы не видели. Видели, как ты на него напал.

– Ясно, Андрюша… Ну, так и я про виденное расскажу. Какое помешательство средь твоих казаков творилось. И как ты себя вёл при этом. Мнимое нападение отбивал! Где такое видано? Люди друг дружку умерщвляли, а пограничный пристав руками разводил – сделать ничего не мог. Защитил острог и людей своих?

– Байка, конечно, занимательная выйдет. Судачить будут, но не более того. При всей дикости вины за мною нет. А за тобой – смертоубийство у всех на глазах.

– Как же быть тогда? Для какой надобности разговор этот?

Черепанов сцепил пальцы и поднёс руки к небритому подбородку. Исподлобья осмотрел тёмную.

– Мосёл, заткни уши. Хотя можешь слушать. Ты же на волю не помышляешь. – Он пристально взглянул на Никодима, и в глазах цвета зрелой жимолости мелькнуло притворное дружелюбие. – Отдай мне серебро Эрэхэя, а?

– Какое ещё серебро?

– Чужую ложь раскрываешь, а сам брехать не научился! Отдашь серебро – скажу, что Мисюра случайно покачнулся и упал, а ты остановить его хотел – не успел. Все это подтвердят. Ты только отдай.

– Не твоё же серебро, Андрюша!

– А разве твоё, Никодим? Мы тута больше всех пострадали. И серебро пусть у нас в долине останется.

– Ещё скажи, что вдовам его для утешения отдашь.

– Кому и куда отдам – не твоя забота.

– Нет у меня серебра. Весь перед тобою сижу.

– Знаю, диакон твой отправился перепрятывать. Поймаю и выпытаю!

– Из Феликса не выпытаешь. Да и не найдёшь его.

Помолчав, Черепанов поднялся.

– Хорошо, потомись. Время у меня есть. Только учти, Никодим: если без твоей помощи всё решу, так и моей помощи не жди.

Он поднялся по лестнице и опустил за собою крышку. Лязгнул засов.

Остаток дня Никодим провёл в раздумьях. Удивительно, как быстро всё может перемениться – чётки перебрать не успеешь! Ещё недавно был убеждён, что миссия завершена: серебро в руках, мунгальцы найдены. Пусть мёртвыми, но найдены ведь… Готовился с почётом возвращаться. Но нет – человек так, бог инак. Какая-то безумная ночь сделала будущее туманным и зловонным.

Размышлял иеромонах без всякого отчаяния, с безразличием и душевным опустошением. Как поступать далее? Уберечь серебро от Черепанова – значит, самому на каторгу отправиться. Можно, конечно, за серебро свободу выкупить. Но даже без каторги… за убийство, пусть и случайное, расстригут да на четыре стороны отправят. Соглашаться же на условия Черепанова – значит, псом побитым с неисполненной миссией вернуться. Как ни вертись – всё тот же нерадостный исход.

Вечером его снова скрутил рвотный припадок. Никодим клонился над соломой в углу, а когда распрямился, солома блестела от тёмной пропитавшей её крови.

– Хомут на тебя, батюшка, накинули, – мрачно заключил Мосёл. – И со мною однажды было. Проснулся ночью – брюхо ножами режут и режут! Ревел я лихоматом, на коленочках ползал.