Сосед у меня старый был Николай Евлампич. Вот он умел хомуты снимать. Пришёл – на водичку поладил, на масло поладил. Я воду попил, маслом живот обмазал – отпустило. Хомут он как – не видно, что одет. Глянет старуха, пошепчет в сторонку, плюнет три раза… Ходишь, ходишь – ничего, а ночью давит. Я тебе, батюшка, скажу: к Агафье нашей обратись. Она хомуты сымать умеет. И к животу приглядись, может, полоска красная по коже.

– Ну вас с вашими хомутами и хомутцами! – отмахнулся иеромонах. – Слышать про такое не хочу.

– Ты человек добрый, тревожусь за тебя. Да и неволимся вместе, горемыки. Должны же помогать друг другу. А не поможем, так хоть побеседуем – время скоротаем.

Ночью Никодим снова мучился бессонницей. Бредовые думы лезли в голову. Дрыхнущий Мосёл стучал зубами, как сатана. Снаружи шумели воды поднявшегося после дождей Иркута, и Никодиму казалось, будто острог – огромный несущийся по волнам ковчег, только вместо зверей и праведников плывут в нём одни звери.

Как начало светать, он встал у оконца на молитву. После, глядя на часовню, подумал: «Отчего Господь так повернул судьбу? Не расплата ли за еретические словоблудия о нарочном изгнании из рая? Кто в ложном уверился – тут же дьяволом утягивается».

С тягостным чувством на сердце Никодим вспомнил, как столкнул Мисюру с галереи. Невинного убил, едва ли не блаженного! Твердит ныне, что защищался. А разве не должен монах сам сделаться невинною жертвою, когда на него бросаются? По душе, точно ржа по железу, поползла горечь – жгучая и едкая. Ничего уже не поправишь – это понятно.

Вскоре сверху открылась крышка, и по лестнице, аки серафим в божественном блеске, спустился пресвитер Алексий. В руках у него были какие-то бумаги.

– Здравствуй, Никодим! – сказал Алексий, присаживаясь на дощатый настил рядом с иеромонахом. – Пришёл с тобой будущее обсудить.

– Черепанов тебя подослал?

– Подослал, – признался Алексий. – Только я и сам хотел. Даже упрашивал об этом.

– Ну и чего? Какое такое будущее у меня?

– Смотря что Черепанову ответишь. Отдай серебро. На кой оно, проклятое, тебе?

– Только об этом говорить пришёл?

– Серебро – Андрея Даниловича хотенье, мне без разницы. Я, Никодим, стараюсь чтоб ты живой Тунку покинул. Ты встречу с абасом пережил, а дальше – как бог рассудит. Уезжай, грех замаливай, хворь лечи. Быть может, Господь простит и избавит. Ты не такой, как прочие.

– Да уж, не такой… – проговорил иеромонах и взглянул в оконце. – Насчёт серебра не убеждай меня. И сам уже всё решил. Передай ему: отдам половину. Но после того, как меня невиновным объявят и выпустят отсюда.

Пресвитер усмехнулся.

– Ты Андрея Даниловича не знаешь? Не довольствуется он половиной, скорее тебя догубит, чтоб не рассказал никому. И сам искать станет. И найдёт ведь! След у него есть.

– Пускай ищет. Серебро в надёжном месте.

Посидели недолго в молчании.

– Тебя вскоре в любом случае отсюда выпустят, – сказал Алексий. – Тут в острог воинская команда прибыла. Люди из архиерейского приказа с ней. От вице-губернатора посланец – боярский сын Харитон Авдеев. Твоей судьбой все шибко интересуются. Черепанов пока отложил разговор, но завтра-послезавтра объявит тебя… либо убийцей, либо очевидцем Мисюриной гибели. В зависимости какой ответ ты дашь.

– А если нужный дам, сам-то соврёшь за моё спасение?

– Меня никто спрашивать не станет. Слова приказчика довольно. И того, что он в скаске напишет.

На своём настиле заворочался Мосёл, пробурчал что-то сквозь дрёму.

– Ещё вести из столиц привезли, – сказал Алексий. – Летом этим, оказывается, бывшему вице-губернатору голову отняли. Несколько человек из Иркутска с Жолобовым пострадали. Сейчас суровее, чем во времена брадобрития. А другая весть тебя касается.

– Меня? – удивился Никодим.

Алексий протянул ему бумаги, что держал в руках. Никодим принял вскрытый пакет, в котором оказалось письмо и другой пакет – поменьше, тоже вскрытый.

– Что это?

– Почитай. Мне не ведомо, для тебя письмо. А я поспешу Черепанову твои слова передать. Только убеждён, что не согласится он на половину. И сам знаешь ведь.

Алексий поднялся и взошёл по ступеням в светящийся проём. Наверху остановился, глянул на Никодима.

– Молись Господу и петли избегай. Даст бог – всё хорошо будет.

«Тебе ли, полуязычник, о Боге мне говорить», – подумал Никодим. А вслух сказал:

– Если кровью своей не захлебнусь, то жив останусь – в петлю не полезу.

– Молиться буду за это. И ты моли за спасение нас, грешных.

Когда пресвитер ушёл, Никодим развернул первое письмо. Послание было от некого Игнатия – инока Свято-Троицкого монастыря.

«Молитвами святых Отец наших, Господе Иисусе Христе Боже наш, помилуй нас.

Наводя порядок в келье ныне почившего игумена, обнаружили мы ветхие письма и бумаги, забытые там на годы. Оказалось среди них и давнишнее послание усопшего схиархимандрита Трифона, писанное для тебя, брат Никодим. Не знаю, утеряно оно было или нарочно забыто в разном хламе. Долгие месяцы письмо хранилось у меня и не единожды было перечитано. Знаю, что писано не для моих глаз, но сердце моё при чтении не протестовало. Я много лет знал схиархимандрита Трифона ещё до схимны и велико почитал его. Ныне же услышал о твоём местонахождении, после чего и вознамерился исполнить волю усопшего. Отправляю письмо тебе в Вознесенский монастырь с возникшей оказией через Тобольск. Надеюсь, ты прочтёшь это, хоть бы и спустя многие лета. Если грех из этого выйдет, да простит меня Господь. А если что доброе, слава Богу!

Многогрешный иеромонах Игнатий. Мая 1-го 1735-го году».

Снаружи, как полоумные, стрекотали сороки. Никодим слушал их, не осмеливаясь вынуть второе письмо. Потом решил: нужно прочесть сейчас, пока не проснулся навязчивый Мосёл. Достал и развернул жёлтый лист с близким сердцу почерком, которого никогда ранее не видел.

«Дорогой Никодим!

С радостью в сердце я получал и читал твои послания. Но отвечать на них не побуждался, полагая, что писать твоему духу полезнее, нежели читать. Сейчас же случай обратный. Ныне явился мне светлый ангел, знаменующий скорую близость с Господом. А вместе с явлением ангела – видение свыше. Такое явление даруется с двумя целями: духовно увиденное осмыслить и поведать об этом людям. Первое мне с Божьей помощью удалось. А второе будет исполнено с твоей помощью. О причине этого ты догадаешься позже, когда прочтёшь.

Виделся мне путь в Град Горний, и шли той дорогой люди. Толпы, народы шли. А многие стояли. Иные двигались обратно, отдаляясь от Града в смрадную низину. Верхняя дорога – путь домой. Возвращаясь по ней,