стены дома и амбара, чтобы увидеть холмы и лес. У всякого фермерского дома, что когда-либо строили, лицо обращено к городу, а спина — к дикому краю. Будто никто не хочет рискнуть выйти и увидеть что-нибудь неладное прежде, чем будет к этому готов.

Она бредёт по грязи мимо передней стены амбара. Там отдыхает Гарм, старый хряк-остроспинка; она слышит, как меняется его дыхание, когда она проходит мимо. Уже не спит, но узнаёт её, а потому не собирается вскакивать, визжать и носиться кругами, будто она чужак. Она чешет грубую, щетинистую кожу у него за ушами, он хрюкает ей в ответ и снова укладывается.

Все говорили, что старик Холт сделался странным после того, как перестал по-настоящему управлять Приземлением и вышел из Совета. Что он будто бы слышал странные голоса по радио. Что он стал уходить в необъяснимые странствия. И что он единственный мог подниматься к пещере в холмах и говорить с Ведьмой, которая, по преданию, там жила. Днём никто всерьёз не верит, что есть какая-то Ведьма, но после наступления темноты Лифф знает, что она есть.

Когда она огибает амбар и оказывается в виду деревьев, она уверена, что дед уже исчез и тогда она так и не будет знать наверняка, был ли он там на самом деле, — может, просто обрывок одного из её снов. Но вот он, тёмный ломоть человеческой фигуры перед куда более огромной тьмой леса. Ждёт её. Ждёт, чтобы махнуть в последний раз, прежде чем повернуться, уйти и быть поглощённым деревьями.

Она бежит. Потом останавливается. Между домом и деревьями — широкая полоса пастбищного кустарника, владения луны, и она различает каждый завиток и клинок травы, каждый куст, резкий и бесцветный, но чёткий в свете. А вот деревья — сплошная тьма, словно они дотянулись и коснулись ночного неба там, где оно висит между звёзд, и пригласили эту студёную пустоту спуститься и укрыться под их ветвями, куда луне не добраться. Отважиться на такую тьму Лифф не по силам.

Дед отважился. Он отважился на бо́льшую тьму, на настоящую тьму, что обитает между звёзд, — это все знали. Но потому-то он и вышел из Совета. Все истории про безумного старика Хеореста Холта говорили, что в конце концов тьма забралась ему в голову. А может, она всегда там была, ещё со странствий, и он принёс её к ним, укрытую в своём черепе. А потом, может, она вырвалась наружу и, не сумев выкарабкаться обратно из гравитационного колодца Имира, спряталась среди деревьев. Может, оттуда и взялась Ведьма, в которую никто не верит и о которой все знают, что она там.

Наутро за завтраком она — дерзкая, как солнце, — рассказывает отцу, матери и дяде, что видела деда. Будничный разговор о свиньях, ремонте и делах Совета замирает, и они таращатся на неё, единственного ребёнка за столом.

Мать Лифф морщит лоб и обменивается с отцом тем знакомым взглядом. Лифф опять сказала что-то не то.

— Не могла ты его видеть, солнышко, — говорит она тем мягким, хрупким тоном, каким родители всегда говорят, когда тревожатся за неё, и который так легко может обернуться криком.

— Тебе, должно быть, приснилось, — это отец, хотя сам косится на её туфли, косо брошенные у двери и всё ещё облепленные грязью.

Лифф упрямо мотает головой, так что дядя Молдер фыркает в свою седеющую бороду и делает тот жест — крутит пальцем у виска, — какой делают люди, когда хотят показать, что у кого-то не всё дома. Отец Лифф свирепо глядит на него — брата, ничьего любимчика, но семья есть семья. На миг ей кажется, что вся эта история забудется на фоне вновь выступившей наружу одной из их привычных семейных трещин. Она бы предпочла, чтобы так и вышло, несмотря на крики. Не надо было ничего говорить. Но мать, из самых лучших побуждений, не отступается.

— Солнышко, я не думаю, что ты вообще можешь его помнить, не по-настоящему. Ты просто видела его запись, вот и всё. Ты была совсем крохой, когда он умер.

Лифф держит лицо неподвижным, чтобы ничего изнутри не вырвалось наружу, и просто кивает, как машина. Конечно, мама, конечно, конечно. Но знает, что не спала и что он был там и уходил в лес. Что он махал ей. И что хотел, чтобы она знала: он там. Хеорест Холт, старый мореход, что давным-давно ходил по звёздам, последний живой человек, знавший иной мир, кроме Имира.

Раз Послегрозье кончилось, скоро наступит зима, а значит, ей придётся тащиться через всё Приземление в школу и учить буквы да счёт, как все фермерские дети в мёртвый сезон. Убрать с дороги, пока взрослые чинят всё, что переломало Послегрозье, чтобы всё было укреплено к новым разрушениям, которые неминуемо принесёт Гроза. Новая учительница рассказывает классу об их истории; о первой высадке, и семья самой Лифф упоминается по имени. И, поскольку, когда внутри у неё что-то вскипает, ей не всегда удаётся это удержать, она говорит нескольким другим детям, что видела деда. Полоумная Холт — так они зовут её, и полоумным Холтом звали его. Старик, что уходил в лес разговаривать с Ведьмой, отчего и повредился умом. А может, он всегда был полоумным и ушёл в лес умирать.

Одна из детей, Йотта, говорит, что видела Ведьму. Не чтобы поддразнить Лифф. А чтобы люди перестали об этом судачить. Из-за этого другие дети теперь дразнят Йотту вместо Лифф, и это, пожалуй, лучше. После школы, прежде чем идти домой, Лифф говорит с Йоттой и вытягивает из неё всю историю. Как её отец-лесоруб валил деревья для чьего-то нового амбара, а Йотту послали отнести ему обед. И там была Ведьма и разговаривала с ним. Йотта поняла, что отец очень напуган. Может, он рубил деревья слишком близко к пещере, о которой все знали, что она там, наверху, и Ведьма разгневалась на него за это? Была тропа, сказала Йотта, что вела до самой пещеры. Она её видела, прямо тогда. Отец стоял на ней со своим топором и бензопилой. Тропа была ясно видна и уходила вверх, в холмы и деревья, будто по ней всё время ходят навещать Ведьму. Вот только Ведьму никто не навещает. Вот только, осторожно соглашаются Йотта и Лифф, может, всё время и навещают. Потому что она Ведьма, и когда случается беда, которую больше ничем не исправить, — может, тогда-то и надо пойти проверить, вправду ли Ведьма там, потому что, может, она исправит и это.