«Энкиду» по крайней мере была безупречной, и, несмотря на повреждения корабля и продолжающийся ремонт, у них осталась работоспособная производственная мощность. Во всяком случае, для проектов малого и среднего размера. Потеря главных заводских цехов означала, что новый челнок или что-либо подобного масштаба никто уже не построит. Пока Инженерная служба латала пробоины, Научная пыталась выстроить будущее из осколков, оставленных им судьбой. Затем Научная докладывала Безопасности, та высказывалась о том, как люди могли бы в этом будущем жить или, наоборот, не выжить, — и все возвращались к чертёжной доске на полпути. Хеорест Холт был вынужден признать, что там, на Земле, никто толком всё не продумал, потому что это и невозможно было продумать, не по-настоящему. Не будучи столь же невежественными, какими были они, о том, что поджидает их среди звёзд. А ведь множество людей отчаянно поверило в идею заранее подготовленных Эдемов — потому что чем ещё убедить кого-то взойти на корабль, отправляющийся в многотысячелетний перелёт в небытие?

Он надеялся, что другие ковчеги нашли что-нибудь получше, но это всё, что он мог уделить размышлениям об остальном человечестве.

Дистанционные аппараты, спущенные на поверхность, доставляли образцы искусственных терраформирующих организмов, и они и вправду были именно таковы. Гембел, заикаясь, разражался восторженными тирадами о том, как элегантно всё это спроектировано, но та же изощрённость означала, что за организмами не было ничего, кроме их предназначения. Планктон, микробы и лишайник, обложенные жёсткими генетическими ограничениями, которые за всё это время так и не удалось прорвать. По крайней мере, угрозы человеческой жизни никакой. Ничего, что отравит их или заразит. По сути, крохотные машинки, у которых даже численность популяций была задана конструкцией, так что они не могли выйти из-под контроля и затянуть мир гниющей микробной коркой. А в остальном это был мир мертвее даже той умирающей Земли, которую они покинули. Моря без рыбы, суша без травы, небеса без птиц. Даже не та скудость видов, что осталась Земле, — приспособленцы и падальщики, — когда человечество наконец махнуло рукой на свою старую родину.

У «Энкиду» имелась скудная библиотека генетической информации и способность проектировать некоторые виды. Они-то думали, что жизнь им предоставят хозяева, но кто-то всё же заложил небольшой запас знаний на случай худшего сценария. У них было несколько растений, которые можно засеять, и несколько животных. Скот. Экосистемой это, конечно, не назовёшь, но, быть может, вышла бы колыбель, в которой люди смогли бы жить. На время. Пока не подвернётся что-нибудь получше. Пока они не разгадают некий секрет, что превратит Имир в рай. Гембел переоборудовал один из отсеков «Энкиду» в террариум Имира — Имирариум? — и пытался заставить хоть что-нибудь в нём выжить. Химический баланс пыльной земли был неподходящим для земной жизни. Не настолько неподходящим, чтобы убить сразу; но достаточно, чтобы дать всевозможные долгосрочные последствия. Сумеет ли он вывести растения, которые отфильтруют эту «неподходящесть» и дадут им что-то в пищу? Возможно. Исследования продолжались. Гембел, разумеется, не рассчитывал возглавить научную группу — вот только бедняга Мазарин так и не проснулся. А Холт просил его провести исследование, на которое ушла бы целая жизнь, ещё вчера. Что было особенно жестоко, учитывая, что сутки на Имире длились где-то от пятнадцати до шестнадцати часов — режим, к которому все они пытались приспособиться и по большей части не могли. Год составлял чуть больше трёхсот коротких суток, а осевой наклон превышал земной, так что планета качалась, как волчок, и полушария поочерёдно менялись суровыми зимами и иссушёнными летами, разделёнными тем, что Халена называла «сезоном молний». Была ещё и слишком большая луна, у которой была своя собственная луна, отчего приливы устраивали дикий разгул. Это означало, что селиться где-либо рядом с морем было бы роковой ошибкой; вот тебе и морская аквакультура.

Гембел и Халена постоянно спихивали задачи Эси Арбандир на том основании, что — за неимением Древних, с которыми можно поболтать, — она, по сути, стала для всех остальных палочкой-выручалочкой. Она хотя бы могла обсуждать с Гембелом, как Древние занимались земледелием — насколько вообще кто-либо об этом знал. И как они устраивали своё общество в разные эпохи — в той мере, в какой они когда-либо объясняли это в уцелевших обрывках своих писаний. Когда она вызвала Холта, он предположил, что это чтобы пожаловаться на роль девочки на побегушках у Ключевого экипажа.

Она сидела в отсеке настолько тесном, что, не вставая, могла дотронуться до всех стен, склонившись над одной из многофункциональных консолей корабля. Она слушала сигналы, увидел он.

— Другие ковчеги? — спросил он. Хорошо бы знать, что добрался кто-то ещё. Но она покачала головой.

— Послушай вот это, — сказала она ему.

Она слушала не звёзды, а Имир. Искала какую-нибудь тайную лабораторию или тайник Древних, некий дар, оставленный далёкими предками, который превратил бы мир из пустоши в дом. Не повезло, но она нашла…

Кое-что.

Сигналы. Или, по крайней мере, некий узор в фоновых помехах. Вот только очень сложный, а вся беда с узорами в том, что, хотя простые распознаются легко, они вероятнее всего порождены чем-то не более разумным, чем базовая работа космоса. Но по мере того как узор усложнялся и, следовательно, всё очевиднее выглядел искусственным, вычленять его из шума становилось всё труднее и труднее, пока не оставалась одна электронная парейдолия, замыкающая круг обратно к тому же природному гулу.

Эси, всякий раз как выдавалось время, занималась тем, что пыталась выделить эти сигналы. Никому больше она не сказала. Над ролью классициста насмехались достаточно, чтобы не напрашиваться на новые издёвки. Но теперь она рассказывала Холту. Потому что Холт и Эси ладили — время от времени спали вместе, выслушивали жалобы друг друга, просто были рядом друг для друга, — так что она знала: он не поднимет её на смех.

Она проиграла ему всё, что записала, — и явно считала это ерундой. Что она таращилась в стену так долго, что ей начали мерещиться карты, схемы и картины в разводах и трещинах. Но она заранее гадала, как отреагируют все остальные, а для Холта сигнал там был совершенно точно. Узор, признак умысла. Даже пока она принижала и высмеивала свою находку, он рылся в метаданных, пытаясь понять, что именно слушает. Затем он созвал Ключевой экипаж — по крайней мере, назначил удалённое совещание на то время, когда все разом будут бодрствовать, — и все они прослушали то, что нашла Эси.

Это сводило с ума, потому что сигнал появлялся лишь временами, а дистанционные аппараты ничего не обнаружили, — значит, что бы это