вырывая исписанные страницы из блокнота и складывая их в стопку, но не раньше, чем делаю несколько последних штрихов на последней странице.

Когда я выхожу из комнаты, Дафна вся в нетерпении.

– Скорее!

Мы снова мчимся вниз на первый этаж, и с каждым шагом моя улыбка становится все шире. Сердце продолжает колотиться, бьется в ритме моего торопливого шага, моего волнения, моей надежды. Я обгоняю Дафну, когда впереди показываются двери бального зала. Я врываюсь внутрь, но едва переступаю порог, как чья-то рука хватает меня за локоть.

– Наконец-то! – Монти проводит рукой по волосам, оттягивая меня в сторону от потока гостей, входящих вместе со мной. – Где ты была? Нет, по порядку. Где твой лот?

Я протягиваю ему стопку листов. Он хмурится, но выражение его лица вскоре сменяется хитрой усмешкой.

Он читает заголовок на первой странице.

– «Четырнадцать способов умереть в Фэйрвэйве: иллюстрированное руководство». Этим ты вечно исписываешь свой блокнот?

– Вроде того.

Он перелистывает несколько страниц, и его глаза расширяются на одной из них.

– Это довольно… неосуществимая поза, – говорит он о моем наброске, где две обнаженные фигуры сплетены на спине пегаса.

Я пожимаю плечами.

– Не все мои идеи оказываются рабочими, поэтому я сначала делаю наброски.

Он переворачивает на следующую страницу.

– А вот эта… Эту позу я гарантирую – она творит чудеса. Спорю, Дафне этот набросок понравился бы. Кстати, о ней… – Он опускает мои листы и хмуро смотрит на пол. – Где же любимая всеми одичалая куница? Я велел ей найти тебя…

– Я тут.

Я вздрагиваю от ее голоса, потому что все еще не привыкла слышать его так близко от уха. Поскольку в бальный зал по-прежнему прибывают гости, я не заметила, как она подошла вплотную.

Глаза Монти становятся круглее, чем я когда-либо видела. Он замирает на месте, уставившись на ее благую форму.

– Даф?

Она слегка съеживается.

– Да.

Его потрясенный взгляд скользит по ее фигуре, а затем он напрягается.

– Ого. Какие ножки.

– Где Уильям? – говорю я, переключая внимание Монти и ради Дафны, и ради себя.

Монти трясет головой, будто стряхивая оцепенение, его щеки внезапно розовеют. Он показывает большим пальцем в сторону сцены.

– Его прямо сейчас продают с аукциона.

Чувство крайней спешки отрывает меня от Монти и Дафны, и я мчусь к сцене, огибая кружащихся на паркете танцоров, лавируя между беседующими гостями и теми, кто рассматривает лоты на аукционных столах. Наконец я замечаю сцену. Перед ней собралась большая толпа, такая плотная, что пробиться вперед нет никакой надежды.

А в самом центре сцены стоит Уильям.

Глава 39

Уильям

Ячувствую себя идиотом. Не только потому, что буквально сижу на троне, на который уставились незнакомцы, – хотя это, конечно, имеет значение, – но и потому, что не могу перестать думать о том, что случилось прошлой ночью. Я надеваю самодовольную ухмылку Уильяма-Поэта, развалившись боком в позолоченном кресле с бархатной обивкой. Внутри я могу думать только об Эдвине. Об Эдвине, которую не видел весь день. С тех самых пор, как она вышла из игровой комнаты с ужасающей болью в глазах.

Я не видел и Кэсси с тех пор, как она навещала меня утром. Она донимала меня расспросами об Эдвине, выспрашивая о моих чувствах, о том взаимном влечении, о котором ей рассказал Зейн по телеграфу. Я разрушил ее надежды, когда пересказал реакцию Эдвины на мое признание. После этого Кэсси была сильно разочарована. Возможно, она в итоге решила не приходить на гала-вечер. Надеюсь, она не винит себя за то, что произошло между мной и Эдвиной.

В этом можно винить лишь меня.

Эдвина была права. Мне следовало сказать ей раньше. На самом деле… возможно, мне вообще не стоило соглашаться на эту договоренность с Кэсси. Возможно, я отбираю у своей сестры чувство собственной силы, которое она испытала бы, продолжая пытаться опубликовать свою книгу самостоятельно. Возможно, я предаю своих поклонниц, представляя им чужое творчество.

Но деньги…

Наши долги.

Мечта Кэсси.

Неумолимый отсчет времени, отпущенного ей по прогнозу.

Будь все проклято. Я не знаю, какой выбор правильный. Мне известно лишь одно: я готов на все, чтобы снова заслужить доверие Эдвины.

– Кто даст двадцать? – Аукционист стоит рядом с моим нелепым троном, выкрикивая ставки и подстрекая к более высоким.

– Двадцать! – выкрикивает молодой человек в центре толпы.

– Двадцать один! – кричит женщина в первом ряду, чей жадный взгляд прикован ко мне. Я стараюсь не кривиться, когда она облизывает губы. Надеюсь, никто не поймет назначение этого свидания превратно и не станет ожидать от него ничего, кроме невинного времяпрепровождения.

– Двадцать два, – говорит еще один голос.

Ставки стремительно растут всё выше и выше.

Тридцать. Тридцать пять. Цена прыгает до сорока. Затем до пятидесяти, и три участника торгов сражаются, чтобы взять верх друг над другом.

– Пятьдесят два, – произносит женщина в первом ряду, ее взгляд по-прежнему прикован ко мне, пока она обмахивает свою пышную грудь карточкой для танцев.

– Пятьдесят три! – выкрикивает ее соперница.

– Пятьдесят…

– Двести.

Голос раздается из самого конца толпы, и мое сердце замирает, когда я вижу, как над всеми остальными показывается рыжеватая голова.

Эдвина. Она здесь.

Наши взгляды встречаются сквозь толпу, и я встаю с места.

Я не могу разглядеть ее полностью, но судя по тому, что она стала на две головы выше и как раскинула руки, она, должно быть, взгромоздилась на стул. Это напоминает мне о нашем первом дне, когда она залезла на стул, чтобы продекламировать ужасные стихи, прежде чем мы заключили это чертово пари.

Эдвина поднимает руку, пустую, без номера участника торгов.

– Двести сапфировых монет! – выкрикивает она, почти запыхавшись. – Я все правильно сделала?

В ответ разносится тишина, и участники торгов оборачиваются, чтобы посмотреть на нее.

– Это Эдвина Дэнфорт, – шепчет кто-то. – Автор романтических романов.

Женщина в первом ряду фыркает.

– Двести один…

– Пари! – выкрикивает Эдвина. – Я предлагаю аннулирование нашего пари.

Я делаю шаг к краю сцены, мой ум лихорадочно пытается осознать, что она говорит, что она делает.

В толпе вспыхивает новый ропот, и даже аукционист выглядит озадаченным.

– О чем она говорит? – спрашивает кто-то.

– А что, можно ставить нематериальное?

Эдвина снова поднимает руку.

– Мое сердце.

Ее голос дрожит на этом слове.

– Я предлагаю свое сердце, Уилл.

Дыхание замирает от звука моего имени. Не полного имени. Не сценического.

Просто… моего.

Я сбегаю вниз по ступеням у края сцены и устремляюсь прямо к ней. Толпа расступается со вздохами и изумленными возгласами,