почувствовала запах его парфюма, который теперь смешался с запахом честных усилий, и это почему-то показалось ей гораздо приятнее, чем его обычная стерильность.

— Какое условие? — подозрительно прищурилась она.

— После... такого... марафона... мы... обязаны... съесть... по самому... вредному... бургеру... в этом... городе, — Вениамин посмотрел ей прямо в глаза, и в его взгляде впервые не было ни тени сарказма. — И никаких... салатов. Это мой... спортивный... ультиматум.

Лика широко улыбнулась, чувствуя, как злость окончательно испарилась, оставив вместо себя приятную легкость во всем теле.

— Ну, если это ультиматум... То я принимаю вызов, Вениамин. Но чур, платишь ты. За моральный ущерб моим икрам.

— Договорились, — хмыкнул он, отпуская её руку. — Иди переодевайся, Белка-апокалипсиса. Даю тебе десять минут, иначе я съем твою порцию фри.

— Только попробуй! — крикнула она уже на бегу к раздевалке, чувствуя, что этот вечер из катастрофы превратился в самое интересное приключение недели.

Внезапный гость

Утро в офисе «Саров и Ко» началось не с бодрящего аромата свежеобжаренной арабики, а с леденящего душу вопля, который, казалось, вобрал в себя всю скорбь павшего Рима.

—Vade retro, Satana!— проревел женский голос в лифтовом холле, да так мощно, что у кактуса на ресепшене мгновенно опали колючки. —Exorcizamus te, omnis spiritus immundus!

Спустя секунду двери лифта распахнулись, и оттуда пулей вылетела женщина в форменном чепчике, который съехал ей на переносицу. Она размахивала сумкой, словно кадилом, и, не оборачиваясь, неслась к выходу, продолжая выкрикивать проклятия на чистейшей латыни, перемежая их требованиями немедленной ауудиенции у Папы Римского.

Следом за ней, пошатываясь, вышел Вениамин. Вид у директора был такой, будто его пропустили через центрифугу вместе с пачкой неоплаченных счетов. Его лавандовый галстук, обычно безупречно завязанный, петлей свисал с плеча, а на лице застыла маска экзистенциального ужаса.

— Она ушла... — прошептал он в звенящую тишину офиса. — Девятая за месяц. Рекорд. Прошлую хватило на три дня, эта сдалась через сорок минут. И ведь я платил ей в три раза больше рыночной стоимости! За что мне это, господи? Я просто хотел, чтобы ребенок дождался меня в офисе, пока я разберусь с квартальным отчетом...

Офис замер. Топ-менеджеры, еще секунду назад спорившие о деривативах и воронках продаж, испуганно жались к стенам. Вениамин рухнул в кресло на ресепшене, обхватив голову руками.

— Лика! — простонал он. — Лика, скажи мне, что я проклят. Это ведь проклятие, да? Она кричала, что мой сын — реинкарнация Торквемады!

Лика, методично поправлявшая макияж в свое маленькое, инкрустированное стразами зеркальце, даже не шелохнулась. Она лишь грациозно взмахнула кистью, смахивая невидимую пылинку с щеки.

— Вениамин, не драматизируй, — спокойно отозвалась она, не отрываясь от отражения. — Просто у ребенка высокий IQ и полное отсутствие эмпатии к низкоквалифицированному персоналу. Это семейное.

И тут в дверном проеме появилсяон.

Павлу Вениаминовичу, которого дома ласково (хотя это слово к нему не подходило) называли Пашей, было полных шесть лет. Но выглядел он так, будто только что спустился с кафедры Сорбонны после многочасового диспута о судьбах европейской либеральной мысли. На нем был строгий вельветовый жилет цвета «глубокий антрацит», безукоризненно белая рубашка и бабочка, которая сидела ровнее, чем годовой баланс компании. Его лицо украшали очки в массивной оправе, за которыми прятались глаза человека, познавшего тщетность всего сущего еще в детском саду.

В руках Паша держал не планшет с мультиками и не машинку. Нет, он сжимал увесистый том Шпенглера «Закат Европы». Паша медленно обвел взглядом присутствующих. Его взор был тяжелым, как плита саркофага.

— Пашенька, золотце! — первым опомнился Аркадий, начальник отдела продаж, решивший проявить свои навыки «кризис-менеджмента». — А кто это у нас такой красивый пришел? Хочешь чупа-чупс? У меня есть с клубникой! У-ти-пути, какой серьезный дядя!

Аркадий присел на корточки, придав лицу выражение крайней степени дебильности, которое, по его мнению, должно было расположить ребенка. Паша медленно перевел взгляд на Аркадия. В воздухе отчетливо запахло фиаско.

— Аркадий, — произнес мальчик голосом, в котором сквозила усталость веков. — С точки зрения биологической эволюции, ваш примитивный способ привлечения внимания через имитацию инфантильных звуков свидетельствует о серьезной деградации префронтальной коры. Также смею заметить, что употребление сахаросодержащих субстанций в форме леденцов на палочке является пережитком оральной стадии по Фрейду, которую вы, судя по всему, так и не завершили.

Аркадий застыл с протянутым чупа-чупсом, чувствуя, как его авторитет в офисе стремительно падает ниже уровня плинтуса. Кто-то из стажеров сдавленно хмыкнул.

— Э-э-э... — выдавил Аркадий, медленно выпрямляясь. — Вениамин, твой сын... он... он что, сейчас меня диагностировал?

— Он с утра прочитал статью о лакановском психоанализе, — всхлипнул Вениамин. — Я пытался отобрать журнал, но он пригрозил, что переведет все мои биткоины в фонд защиты ленивцев Амазонии. И он это сделает, Аркаш! Он вчера взломал мой «умный дом» и заставил холодильник читать мне лекции о вреде холестерина в три часа ночи!

Тем временем Паша двинулся вглубь офиса. Менеджеры в панике расступались. Светлана из HR, женщина боевая и прошедшая через сотни конфликтов, попыталась перехватить «маленького монстра».

— Пашенька, а пойдем порисуем? У нас есть фломастеры, альбомчики... Нарисуешь маму, папу...

— Светлана Петровна, — Паша даже не замедлил шаг. — Рисование антропоморфных фигур в моем возрасте — это когнитивный регресс. Если вы хотите обсудить влияние сюрреализма на подсознание коллектива, я готов уделить вам пять минут после того, как изучу текущую структуру ваших активов. Но, боюсь, ваш отдел кадров функционирует по принципу броуновского движения, что само по себе исключает возможность конструктивного диалога.

Светлана побледнела и начала судорожно искать в сумке валерьянку.

Паша продолжал свой путь, пока не наткнулся на Лику. Лика была единственным человеком в помещении, который не проявлял к нему ни малейшего интереса. Она стояла у окна, залитого утренним солнцем, и с предельной концентрацией наносила хайлайтер на скулы. Свет играл на ее коже, создавая эффект неземного сияния.

Мальчик остановился. Он наклонил голову набок, смерив Лику оценивающим взглядом, каким ювелир осматривает редкий, но подозрительный алмаз.

— Любопытно, — произнес Паша, поправляя очки.

Лика даже не повернулась. Она слегка прищурилась, глядя в зеркальце, и добавила еще один штрих.

— Что именно, пупс? — лениво отозвалась она. — Твоя неспособность найти общий язык с этой толпой любителей углеводов или то, что Шпенглер, которого ты таскаешь, — это всего лишь попытка компенсировать