народ, и я слышал взволнованные разговоры о лагерях для черных по эту сторону границы и заводах, принадлежащих белым, по другую сторону.

У бирж труда вырастали очереди, они становились все длиннее и длиннее. Вновь появились семьи, которые собирались переезжать, на этот раз в лагеря, расположенные на границе. В это же время где-нибудь у автофургонов женщины и дети прощались с мужьями и отцами, которые на целый год отправлялись на работу в отдаленный порт или на шахту.

Новые деревенские старосты, в особенности из числа молодых с образованием, были высокомерны, охранники — грубы и жестоки. На просьбы жителей поселков о том, чтобы приехал комиссар из Умтаты и разъяснил положение о новых органах местного управления, не поступало ответа.

Попытки получить помощь от сочувствующих белых из Бизаны не увенчались успехом. Во время бесконечных налетов на поселки полицейские бесцеремонно врывались в дома, уводили мужчин, отбирали запасы продовольствия, били посуду, душили кур и гусей, насиловали девушек.

Африканский национальный конгресс практически прекратил борьбу. Немногие его представители, которым еще было разрешено свободно передвигаться по стране, устали от бесплодных усилий и постоянного страха, каждый день ожидая ареста. Одновременно с этим ширилась молва о растущей, пугающей силе повстанцев в горах.

Я был в поселке Кинтоло, расположенном к востоку от Бизаны, когда повстанцы ночью совершили на него налет. Испуганно кричали люди, пылали бараки, на фоне красного зарева метались фигуры бегущих. Потом горящие факелы приблизились к большому бараку, в котором спали охранники, и я услышал торжествующие вопли, когда их выволокли наружу.

Поставив охранников на колени против барака, четверо молодых партизан расстреляли их.

Староста и четыре доносчика предстали перед народным судом. Их приговорили к смертной казни и повесили. А потом жители поселка долго танцевали вокруг болтавшихся на веревках трупов.

На следующий день — я никогда не забуду этой картины — вдали показались необычного вида машины, медленно ползшие по горной дороге. Когда эти лязгающие и скрежещущие чудовища приблизились, мы увидели, что это бронетранспортеры.

Они двигались в ряд на расстоянии примерно пятидесяти метров друг от друга и подминали попадавшиеся им на пути камни и чертополох, легко преодолевая бугры и ямы. Между бараками стояли люди и испуганно смотрели на них. Бронетранспортеры неотвратимо приближались, грозно нацелив пулеметы на бараки. Потом вдруг из стволов пулеметов вылетело пламя, раздался гулкий, лающий звук, пулеметы вздрогнули, и бронемашины, извергая свинец, вползли в поселок.

Они стреляли по баракам и по разбегавшимся в ужасе людям. Смертоносные машины медленно продвигались вперед между домами, стволы пулеметов неторопливо поворачивались из стороны в сторону. Я отчетливо запомнил их размеренное движение, сопровождаемое непрерывным треском очередей.

Я лежал позади какого-то барака, тесно прижавшись к земле. Один из бронетранспортеров проехал всего в десяти шагах. Меня обсыпало разлетевшимися вокруг щепками и комьями глины. Чудовищная машина была так близко, что я смог рассмотреть на ее боку большие буквы.

Стреляя на ходу, бронетранспортеры проехали через весь поселок, не изменяя ни направления, ни скорости, давя тела расстрелянных людей.

Я поднялся на ноги, когда машины, так же медленно как они вползли в поселок, покинули его и скрылись за холмами.

Неделю спустя Джеймс Нлоло, представитель отделения Африканского национального конгресса в Дурбане, проводил в горах недалеко от Табанкулу тайный митинг. Я отправился туда, потому что был знаком с Джеймсом. Мы вместе учились в Адамс-колледже.

Однако я опоздал, потому что помогал медицинским сестрам в соседней деревне оказывать помощь больным.

Как мне потом рассказали, Джеймс выступил первым. Подобно доктору Иллово, он призывал к спокойствию и терпению и обратился к старшему поколению с призывом сдерживать молодежь.

— Не уходите в горы, — повторял он настойчиво. — Не пускайте туда своих сыновей, а если они уже там, попытайтесь убедить их вернуться.

Он говорил о том, что вооруженные столкновения, которые вспыхивают по всему Пондоленду, могут принести только вред и вызвать карательные действия со стороны властей. Затем он прочитал текст петиции, составленной АНК, в которой содержался призыв положить конец переселению африканцев и отменить закон об органах самоуправления банту.

Петиция — несколько экземпляров ее мне потом удалось найти между деревьями — заканчивалась следующими словами:

«Мы не хотим жить отдельно от белых. Их присутствие среди нас не угрожает нашей культуре. Мы хотим жить в дружбе и уважении друг к другу».

— По всей стране мы собираем подписи под этой петицией, — сказал Джеймс Нлоло. — Мы направим ее премьер-министру и одновременно сообщим в газетах, сколько людей подписали эту петицию, чтобы никто не смог уверять иностранных журналистов, что лишь кучка коммунистов борется с апартеидом.

Все это я узнал со слов тех, кто присутствовал на митинге. Когда же я подходил к месту, где он проводился, то увидел на краю деревни толпу человек в сто пятьдесят, которые окружили Джеймса Нлоло и подписывали петицию. Вдруг в небе появился вертолет. Он пролетел над вершинами холмов, и раздалась пулеметная стрельба. Широкоплечий рыжеволосый пулеметчик, встав на колени, стрелял через открытую дверцу вертолета, и его тело содрогалось в такт пулеметной очереди.

Люди бросились врассыпную. Одни попытались укрыться в лесу, другие прятались между камнями. Какой-то человек изо всех сил принялся размахивать белым флагом. Вертолет еще несколько минут покружил над деревьями, и белый флаг исчез.

Потом мы нашли в лесу семнадцать тел, изрешеченных пулями. На ветках одного из деревьев висел белый флаг, а под деревом лежал убитый Джеймс Нлоло, зажав в руке петицию.

О подобных случаях жесточайшего террора властей мало кто знал из жителей Пондоленда. Газеты и радио, естественно, о них не сообщали, а связи между поселениями африканцев не было. Свободно ходить из одной деревни в другую могли только те, кто вроде меня имела специальные пропуска, а по большим дорогам передвигались только рабочие фабрик, находящихся за пределами резервации.

Священники, врачи и санитары повсюду, где они бывали, рассказывали соплеменникам о страшных расправах властей, пытаясь предостеречь жителей Пондоленда. Но люди верят лишь тому, что видят собственными глазами. Им казалось, что в своих рассказах мы все преувеличиваем.

Не знаю, что было бы, если бы они поверили нам или сами убедились в правоте наших слов. Возможно, страх перед неодолимой силой, которая, по словам доктора Иллово, раздавит нас, смог бы предотвратить восстание, а может быть, и нет. По всему Пондоленду в людях зрел протест, дикий, необузданный, и рвался наружу.

Я с тоской вспоминал узкие улочки Софиатауна, заполненные оживленными толпами людей, их душевную близость друг другу, чувство радости, которое рождала эта близость и в которой мы черпали силу. Мы были вместе,