о коротких годах и коротких днях Имира, о грозовых сезонах и новых фермах. Пока однажды утром он не пришёл в себя, глядя на своё длинноносое, длиннобородое лицо в зеркале, подравнивая непокорную бороду лезвием, потому что электрическая машинка не работала уже целую вечность, а починить её было ни для кого не в приоритете.

Мне осталось недолго, осознал он. Не то чтобы он не достиг многого за свою долгую жизнь, но эта одна вещь от него ускользнула. И потому он решил, что пора.

VII

Он собирался стать дедом. Второе коренное поколение Имира уже росло во чреве. Вот что в конце концов отправило его в его последнюю экспедицию в неведомое. В ту, из которой он не вернётся.

Он был стар и несколько лет назад сломал ногу, что до сих пор ныла. Спина болела, и зубы болели, и зимы были слишком холодны, а дождь слишком мокр. Обычное дело. Но он привёл колонию к тому, что теперь она чувствовала себя достаточно хорошо, чтобы больше не нуждаться в его руке на штурвале.

Эси займётся делами в его отсутствие, решил он. Пора ему потешить себя. На склоне лет у него наконец появилось время.

Он поговорил с дочерью. Он вернётся до того, как придёт её срок, пообещал он ей. Ещё одно обещание в его жизни, которое на деле было просто произнесением слов в надежде, что события не выставят его лжецом.

— Ты придумала имя? — спросил он, а когда она не придумала: — Если будет девочка, ты могла бы назвать её Лифф. — Имя его собственной бабушки, с Земли. Он был стар, в конце концов, — обломок прошлого, что держится обеими руками, пока ветра времени тянут его за собой. Такого рода связь казалась почему-то важной.

Затем он отправился в холмы, без фанфар, лишь горстка тихих прощаний проводила его в путь. Он пошёл на охоту за тем, что говорило с ним, ещё когда он боролся с челноком за власть над его спуском, и что говорило с «Энкиду», пока тот висел на орбите.

Быть может, он его нашёл. Наверняка одно — он так и не вернулся. Быть может, когда он открыл истину, он уже не мог принести её домой, как персонаж из сказки.

Иногда истина — это яд, и никто не хочет приносить яд в свою семью.

11.2 Лифф

I

Некое неопределённое время спустя родилась девочка по имени Лифф, что на деле никак не могла быть его внучкой. Но ведь имена приходят и уходят, петляя, как змеи, сквозь историю семьи. Она родилась в мир, что создал её предок, Хеорест Холт, — хотя и не в тот, что он предвидел. Гембел его тоже не предвидел, при всём своём планировании. Гембел, почти столь же давно мёртвый и сгинувший, как и сам старый Холт, из кожи вон лез, чтобы строить на вечность. Он был хорошим мастером; вина лежала лишь на его инструментах.

Лифф родилась в умирающий мир. Не последним рождённым ребёнком, но в некотором смысле — последним ребёнком Приземления. Последним ребёнком Имира, потому что никогда не было никакой Второй Колонии, из которой могли бы прийти какие-либо Секкеры. Впрочем, к тому времени, когда Лифф родилась, вера в тех призрачных соседей была практически всеобщей. Стало важно иметь на кого свалить, когда что-то шло не так. Когда Лифф была ребёнком, столько всего шло не так, что смутное понятие Других выкристаллизовалось в нечто всепроникающее, отбрасывающее тень на всё, что оставалось от колонии. Оно разрослось даже за пределы будничной мысли о некой другой группе таких же людей где-то на Имире — невозможно сокрытом зеркале Приземления. Старая вина за оставленных на «Энкиду» медленно мариновалась в коллективном бессознательном, пока люди не начали суеверно поглядывать вверх, в ночное небо. Чувствуя, что их будущее написано не во всех тех медленно кружащих созвездиях, а в гневе того единственного быстро движущегося спутника, что прочерчивал небо над головой каждую ночь.

И, шёпотом, некоторые даже говорили о том, другом голосе. О той песне сирены, что иногда, казалось, вклинивалась в их радиоразговоры и их сны. О голосе из холмов, что увёл старого Хеореста Холта прочь, и других после него, — тех, что так и не вернулись. Будто там, снаружи, в лесу, в пещере, каким-то образом кто-то был. И, через алхимию этих перешёптываний, сам лес преобразился из посаженной человеческими руками лесопосадки в нечто тёмное и первозданное. Хотя во всём мире не было опасных тварей хуже одичавшей свиньи, их умы населяли его волками.

И всё же все эти домыслы ни разу не заходили так далеко, чтобы заговорить о пришельцах с других звёзд. Никто не рассуждал об отпрысках некой другой ветви человечества, что явились в поисках своих дальних родичей. Никто не видел гигантских пауков под кроватью или щупальцевых чудовищ, поднимающихся из реки. В конце концов, это была подлинная история Приземления, а такого никогда не случалось.

II

Лифф выросла в фермерском доме близ края холмов. Он стоял на расширяющемся краю колонии, когда его только построили, но это было задолго до неё. Дом, в который перебрались дети Хеореста и Эси, ещё в дни славного расширения. Он по-прежнему отмечал ту холмистую границу человеческого обитания — хотя позднейшее расширение расползлось вниз по склону, к реке, и в обе стороны по бокам. Холмы так и остались рубежом, физическим и психологическим.

Она никогда не выглядывала из окна и не видела, как старый капитан машет рукой, прежде чем обернуться и уйти в деревья. Она никогда его не знала. И хотя она видела кое-какие старые изображения, а однажды даже движущуюся запись, она чувствовала мало связи с ним. Он был просто каким-то стариком, давно мёртвым. Вероятно, она ценила бы его больше как своего настоящего предка, не будь он уже вознесён на общий пьедестал как Первый Основатель Великий Капитан Хеорест Холт.

Деревья к тому времени все были мертвы. Она могла выглянуть из окна и увидеть лишь пни, и гнилые стволы, и голые кости мёртвой древесины. Будто некий огромный призрачный прилив нахлынул от реки и оставил разорённую линию выброса по всему склону холма. Она могла смотреть вплоть до той расщелины в скалах, о которой предыдущие поколения детей говорили друг другу, что там живёт ведьма. Впрочем, к тому времени люди уже не сочиняли историй об угрозах, живущих сразу за городом. Винт подозрительности и нужды закрутили достаточно, чтобы теперь они присматривались