обращался к памяти покойной жены. Его охватывала совсем другая, тихая, спокойная печаль, словно он грустил о каком-то чужом человеке иди же думал о чем-то случившемся очень давно.

Димитров передернул плечами. Холодные, голые стены камеры еще больше усилили чувство одиночества и тоски… Если бы на столе лежали книги, а перед ними ручка, пожалуй, все было бы по-иному. Ему захотелось раскрыть чемодан, достать кое-что из вещей, но он не нашел в себе сил встать… Вероятно, у каждого человека есть вполне определенный запас таких сил для сопротивления, для полемики. Это как резерв витаминов, которые поддерживают жизнедеятельность организма. Весной этот запас исчерпывается, и тогда наступает усталость, апатия, безволие… «А, может, это не что иное, как реакция, вызванная перенапряжением, естественная разрядка организма, и все скоро пройдет», — старался он внушить себе эту утешительную мысль, но она не проникала в глубину сознания, а лениво витала где-то около, как бывает во сне. Неожиданно ему подумалось, что даже смертельная угроза, вполне реально нависшая над ними, не может вывести его из состояния равнодушия. Он предельно ясно понимал, что если Геринг вздумает осуществить свое намерение, то ему не найти более подходящего момента, чем эта ночь. Димитров представил себе густой пограничный лес, куда их доставят под предлогом высылки из Германии, и неожиданный залп из темноты. Но как все прочие мысли в последнее время, эти, тоже, казалось, относились не к нему лично, а к другим, незнакомым людям, за которыми он словно наблюдал издалека…

«Я болен!» — подумал он снова, бросая вялый взгляд по сторонам.

Вид камеры с ее невзрачной обстановкой настойчиво побуждал взять себя в руки. Он еще ниже склонил голову, уперся подбородком в грудь. Было тихо, вокруг не раздавалось ни звука, словно жизнь замерла навсегда.

И вдруг в бездонной пропасти этой гнетущей пустоты появилась точка опоры. Это был звук — частое и очень живое тиканье.

Димитров широко раскрыл глаза, словно впервые слышал подобный звук. Сунул пальцы в нагрудный карман жилетки и вынул круглые турецкие часы. Теперь их стук усилился, как бы стал чаще. Он снял часы с цепочки и положил на голый стол. Потом встал и, подойдя к кровати, лег, завернувшись в макинтош. Его бросало в жар, голова пылала, но, несмотря на это, он испытывал странное чувство, что уже не одинок в этой камере.

2.

Ночью он спал глубоким, мертвым сном, а когда проснулся, почувствовал себя не отдохнувшим, а истерзанным, словно всю ночь не смыкал глаз.

И все же вместе с дневным светом неприметно в сердце вливалась смутная бодрость. Он встал, поразмялся, распаковал чемодан и развязал книги. Ни о чем определенном он еще не думал, старался физической работой отвлечь себя от пока неясных, но полных тревоги мыслей. Он знал твердо одно — теперь необходимо вооружиться терпением, беречь силы для новых испытаний, возможно, более тяжелых, опасных и длительных, чем те, что позади. Он старался внушить себе эту мысль и в то же время в глубине души был уверен, что не сможет преодолеть смертельную усталость и стать таким, как был неделю назад…

За дверью щелкнул засов, и в маленьком окошке показалось лицо молодого незнакомого надзирателя (старый видно, был в рождественском отпуске). Вместе с едой он принес какой-то тонкий, продолговатый пакет. Димитров посмотрел на сверток, сердце его сильно забилось. Это были газеты, советские газеты! В глаза бросилось название «Правда». От бумаги распространялся едва уловимый запах типографской краски. Он прерывающимся голосом спросил надзирателя, кто передал этот пакет. Тот объяснил, что газеты принесли люди, назвавшиеся близкими, они просили о свидании, но им отказали.

Взволнованный и все еще не верящий своим глазам, Димитров схватил газеты. Он боролся за них месяцы, и теперь, когда, наконец, держал в руках, казалось, внезапно потерял способность радоваться… Скользнул быстрым взглядом по знакомым до боли буквам, прочел первые попавшиеся два-три коротких сообщения о переносе какой-то трамвайной остановки, о бенефисе известного московского артиста — и от неожиданности поднял брови. На видном месте был опубликован большой снимок судебного заседания, а над фотографией жирным шрифтом было набрано его имя. Он схватил другие газеты и принялся их разворачивать. Во всех трех номерах процессу уделялось большое внимание. Были помещены стенограмма допроса Димитрова, который вел Геринг, и вопросы, заданные ему Димитровым, острые пререкания с председателем суда. Напечатаны были также корреспонденция из-за рубежа, отклики на процесс, письма читателей.

Лоб Димитрова покрылся капельками пота. Он никак не допускал, что его позиция на суде могла вызвать столь мощный отзвук среди широких народных масс, что печать даст такую высокую оценку его поведению на процессе. И вот сейчас он воочию убедился в этом, просматривая авторитетнейшую газету мира!

Весь день у него было приподнятое, праздничное настроение, ему хотелось поделиться своей радостью с близкими людьми. Но постепенно, с наступлением раннего зимнего вечера, когда сумерки начали сгущаться, его стало охватывать какое-то непонятное беспокойство. Сначала он не мог дать себе отчета в том, что же является источником этого чувства. Показалось странным и необъяснимым, что это состояние возникло у него в конце такого, поистине необыкновенного дня. Но вскоре он понял, в чем дело. Сегодня, когда он внимательно прочел советские газеты, перед ним во всей полноте раскрылось то значение, которое мировая общественность придавала Лейпцигскому процессу. Только теперь он получил реальное представление обо всем том, что совершил за прошедшие месяцы. И чем очевиднее становилось все это, тем невероятнее казалось, что он нашел в себе силы выдержать жесточайшую битву и выйти победителем. Перед ним все настойчивее вставал вопрос — была ли справедлива столь восторженная оценка его позиции и действий на суде? Не придавалось ли слишком большое значение защите, которую с неменьшим успехом могли бы провести на его месте многие другие? И не возникало ли при этом ложное, преувеличенное представление о его качествах и способностях?

Он пытался представить, как стал бы держаться, что говорил бы, если бы его выпустили из тюрьмы, и вновь ощутил чувство неуверенности. Конечно, все захотят увидеть его, полного неукротимой энергии, огня, что не раз бушевал в его речах на процессе. И едва ли кто подозревает, каким опустошенным он чувствует себя сейчас!.. Он вспомнил о пламенных атаках против прокурора, председателя, свидетелей, и ему вдруг показалось, что то был вовсе не он, а кто-то другой, — таким далеким и нереальным выглядело все это теперь. Казалось, в камере сидит бесконечно усталый человек, стоящий на пороге старости, больной и опустошенный, потерявший своего самого близкого