лечащие болезни, о которых Мика никогда даже не слышал. Все это было бесполезно. Эллен спала с широко открытыми глазами. Она становилась все худее и худее. Врачи подключили к ней трубки для кормления. У жены появились пролежни, которые распухали и часто лопались. Мика перевязывал их и постоянно переворачивал ее, чтобы избежать нагноения. Поскольку Эллен редко моргала, глаза ее становились сухими и липкими, как очищенные виноградины. Мика попросил специалиста изготовить увлажняющие защитные очки для глаз из дышащей ткани; он прикладывал их к глазам Эллен и смачивал специальным раствором, выдавливая его из пипетки.

Сестра Эллен и Нейт переехали в ближайший город. Они мало что могли сделать – просто сидели у кровати Эллен и разговаривали с ней. Читали книги вслух. Нейт записывал свое чтение на кассеты, которые Мика проигрывал на магнитофоне в ее комнате. Врачи сказали, что это может сработать: Эллен может последовать за знакомым голосом, доносящимся из тумана.

Ночью он спал рядом с ней. Иногда жена поворачивалась к нему, и одна из влажных салфеток соскальзывала с ее выпуклых век. Она смотрела на него в лунном свете, просачивающемся сквозь занавески, – свет горит, но никого нет дома. Или кто-то все же есть? Неужели за этим пустым взглядом скрывалась Эллен, запертая в своем собственном черепе, кричащая, требующая, чтобы ее выпустили? В те ночи она не издавала ни звука, только иногда шепотом, таким тихим, что он едва мог разобрать, произносила: «Пожалуйста, не надо. Умоляю, хватит». От этих слов внутри у Мики все сжималось. Что происходило у нее в голове? Через какие ужасы она проходила? Он шептал ей: «Пожалуйста, проснись». Но в глубине души знал, что этого не случится. Из-за него. Из-за его желания.

Мой самый любимый человек никогда не покинет меня.

Так ведь оно звучало, его желание? Что-то в этом роде, пусть и в другой формулировке. Такие вещи невозможно выразить словами, да существо этого и не требовало – просто проникло в его сердце и вырвало оттуда самое сокровенное желание.

Ты бы развалился… Никогда не оставляй меня.

И это существо исполнило все в лучшем виде, не так ли? О да, в полном объеме. Он хотел, чтобы Эллен всегда была с ним, никогда не отходила от него ни на шаг. Таково было его трусливое, отчаянное желание. И он добился своего. Безоговорочно.

– Мне так жаль, – прошептал он ей на ухо. – Я не этого хотел.

Но пути назад уже не было. Его желание привело ее в эту постель, и исправить уже ничего было нельзя.

Он думал об этом. Отправиться к Черной скале и попросить это существо освободить Эллен? Но Мике нужно было заботиться о дочери, к тому же он чувствовал, что исполнение желаний так не работает. Он должен был ждать. Страдать, как, несомненно, страдали Эбенезер и Минерва. Страдание было частью сделки. Возможно, самой важной ее частью.

Так они и жили там – мужчина, его дочь и женщина, которую они оба любили. Жили на грани какой-то еще большей катастрофы, которая пока не наступила. Но Мика понимал, что однажды прошлое вновь утянет его за собой.

А потом, в одинокую ночь, когда звезды сияли особенно ярко, пришел приспешник черной твари и забрал его дочь.

И тогда все началось сначала, потому что такие вещи никогда по-настоящему не заканчиваются, не так ли? Колесо вращалось и вращалось. Ты ехал вперед, и путешествие меняло тебя, но никак не колесо. То все крутилось и крутилось, пока не придет время сделать последний оборот.

3

Огонь – великий очиститель.

Лес возродился. Пламя угасло, и пепел породил новую жизнь. Вскоре сквозь слой погасших углей пробились зеленые ростки.

Побеги превратились в деревья и кустарники. Лес жил, как и прежде: поднимался по склонам холмов и заполнял долины яркой хлорофилловой зеленью. Длинные аллеи подлеска отбрасывали такие густые тени, что даже в самые теплые летние дни там было прохладно. Полевые цветы яркими каплями краски были разбросаны по холмам между раскидистыми ветвями дубов и тополей; наперстянки и папоротник-орляк сияли на солнце. Стенами встали густые заросли и влажный упругий подлесок; ежевика, крушина и спутанные ветви ядовитого дуба в изобилии покрывали землю, сырую и исходящую испарениями.

Животные вернулись. Сначала лес наполнился насекомыми: муравьи суетились, жуки сновали туда-сюда. Затем послышались щебетание птиц и писк грызунов. Вскоре вернулись и хищники, для которых те служили пищей: лисы, опоссумы, рыси и волки. Все росло, распространялось и снова становилось единым целым. Жизнь продолжалась, как и всегда.

Черная скала тоже была там. Она всегда там была.

Ни одно живое существо не приближалось к ее отвесным стенам. Животные и даже насекомые держались подальше – что-то их отпугивало. На скале и даже рядом с ней ничего не росло. В самый глухой час ночи иногда можно было услышать звук, исходящий от нее: протяжный вздох. Был ли он полон удовлетворения или невыразимой боли? Невозможно сказать.

Черная скала стояла сама по себе, мрачная и неумолимая.

Она ждала, как и всегда.

Ждала нового оборота колеса.

Часть восьмая

Возвращение

1980

1

Твой папа в долгу перед моим папой.

Долгоход двинулся дальше. Петти беспомощно последовала за ним, держа его за руку. «Лес сладок, темен и глубок»,[27] – вспомнила она строчку из стихотворения, которое читала ей мама много лет назад – еще до того, как погрузилась в глубокий сон. Деревья поскрипывали на легком ветерке, который трепал подол ночной рубашки. Петти не чувствовала холода и не хотела ни есть, ни пить, хотя шла уже очень, очень долго. Тут и там ветви расступались, открывая небо, усыпанное яркими звездами.

Твой папа в долгу перед моим папой…

Долгоход сказал это в начале их путешествия. Что и кому задолжал ее отец? Тот был умным и сильным, так что вряд ли стал бы обманывать кого-либо – особенно того, кто мог считать этого монстра своим сыном.

Долгоход карабкался вверх по склону утеса, его лапы легко находили скрытые углубления в скале. Он с любовью прижимал Петти к груди, и девочка могла слышать странную работу его внутренностей: нарастающее жужжание, как будто грудь была набита сотами, в которых кишели осы.

Деревья здесь росли чахлые и редкие. В поле зрения появилось что-то огромное: темнее ночного неба и такое плотное, что от одного его вида тело Петти сжалось. Неужели Долгоход ведет ее туда? Даже представить страшно…

«Я