себе ядерный реактор с утечкой. За десять тысяч километров от него ты ничего не почувствуешь. Но если окажешься рядом, если дотронешься до него – тебе конец. Чем ближе ты подходишь, тем бо́льшую власть над тобой оно имеет. Ты носишь эту болезнь с собой всю оставшуюся жизнь, да. Но для того, чтобы ты действительно оказался в его власти, тебе придется войти в эту скалу.

Минерва кивнула, соглашаясь с этим.

– Тогда почему он исполнил наши желания? Потому что знал, что это причинит нам больше боли, чем их неисполнение?

Ни Мика, ни Эбенезер не ответили ей. Правда казалась слишком очевидной.

Они шли, пока деревья не поредели. Существ, которые мучили их много лет назад, оторвали голову Терри Редхиллу и ухо Эбенезеру, оборвали жизни Отиса Лэнгтри и Чарли Фейрвезера, – тех существ нигде не было видно. В нынешних обстоятельствах от них не было никакой пользы: Мика и остальные пробирались к логову их хозяина по доброй воле, если не с нетерпением.

На горизонте забрезжил рассвет. Путники пошатывались от усталости, их ноги подкашивались… а затем совершенно неожиданно они оказались на месте.

Серый песок и бледнеющее небо. Черная скала.

– Дайпало, – сказал Мика. – Был дом, из рассвета сотворенный. Из цветени и дождя сотворенный, и земля была извечна и непреходяща. Многими красками пестрели холмы, и ярка была равнина от цветных глин и песков.[28]

Эбенезер и Минерва в замешательстве посмотрели на него.

– Прочитал где-то, – сказал он. – Полная противоположность этому месту…

Они обогнули Черную скалу там, где та откололась под углом в девяносто градусов. Она была такой же, как и прежде: отвесной, безликой, обсидианово-черной.

Здесь не было ни выемок, ни выступов, где птицы могли бы вить гнезда. Впрочем, какое разумное существо решилось бы тут поселиться? Скала была ледяной, несмотря на жаркий день; от нее исходил такой холод, будто за четвертью дюйма камня гудели змеевики холодильника. Полированная поверхность отражала их черты, как в зеркале-аттракционе, и эти темные отражения каким-то образом выглядели моложе, будто там были заперты их прежние «я». Во многом это было правдой, поскольку какая-то их часть никогда не покидала это место.

Они обошли отвесные обсидиановые стены и через некоторое время добрались до расщелины. Был день, но солнце скрылось за густыми серыми облаками. Впрочем, даже свети оно на полную мощность, его свет не проникал бы глубоко внутрь скалы.

Мика распаковал последние вещи из своего снаряжения. Он зажег керосиновую лампу и проверил фонарик. Похлопал себя по карману, убеждаясь, что складной нож на месте, и снова закинул рюкзак на плечо. Минерва заметила, как он поморщился под его тяжестью.

– Вы можете остаться здесь, – сказал он своим спутникам.

– Заткнись, – рявкнула Минерва. – Ты прекрасно знаешь, что не можем, так что перестань это повторять.

– А мы не можем? – спросил Эб.

– Ты можешь, – ответила Минерва.

Эб, казалось, раздумывал, не принять ли ее предложение, но в конце концов покачал головой.

– Ну что ж, раз уж я пришел… – сказал он, щурясь на небо.

…Этот застарелый запах – запах разложения живого тела – ударил им в нос, едва они вошли в пещеру. Над Микой, Минервой и Эбенезером быстро сомкнулась темнота. Фонарь отбрасывал колеблющиеся тени на гладкие каменные стены, покрытые каплями воды. Шаги путников были беззвучны: казалось, они ступают по огромной мокрой губке. Их охватил ужас – такой же яркий, как серебристая вспышка пескарей в темном пруду, – но выбора не было, они отказались от него много лет назад.

– Протеи, – сказал Мика в какой-то момент. Он поднял над головой фонарь, осветив вдавленный в скалу куполообразный потолок. – В прошлый раз там были протеи.

– Что это, черт возьми, за существа? – спросила Минни.

– Что-то вроде саламандр, – ответил он. – Их тысячи. Они белые.

– Печально, что их тут больше нет, – усмехнулась Минерва.

Мика выдавил улыбку. Раз уж они добрались до финала, то почему бы немного не посмеяться, прежде чем опустится занавес?

Они дошли до выступа. Темнота разверзлась. Веревочная лестница была там, где Мика ее оставил. Он вспомнил, как пятнадцать лет назад Эллен карабкалась по ней (и ее ноги дрожали), и понял, что какая-то часть ее тоже должна была остаться здесь.

Мика перекинул лестницу через край; та развернулась, гремя перекладинами о камень. Мика и Минерва спустились. Эбенезер замер на полпути, вцепившись в веревку так, что костяшки пальцев побелели. Он тяжело дышал.

– Я в порядке, – сказал он скорее себе, чем своим товарищам. – На самом деле нет, но это нормально. Для этой ситуации – вполне приемлемо.

Они стояли перед входом в туннель. Из него исходил какой-то звук: томные выдохи, будто дышала сама скала. В свете фонаря их бледные лица блестели от пота.

Мика снял с плеча рюкзак и надел его так, чтобы тот висел на груди, а потом пополз вперед, держа фонарь. Стены туннеля были испещрены множеством больших и маленьких отверстий, в которых кишели сгустки тьмы… Ни черта не изменилось. Они вернулись в старый сон, который становился все хуже и хуже, сужаясь до идеального темного пятнышка – центра кошмара.

«Дети, – подумал Мика. – Мы спасли их. Иначе они все еще были бы здесь, внизу. Это единственное, что изменилось: здесь нет детей. Хоть что-то да поменялось».

«О-о-о, подожди, – прошептал ему на ухо шелестящий вкрадчивый голос. – Некоторые из них все еще здесь, не так ли?»

Туннель закончился. Путники гуськом выбрались из него и оказались в огромном темном склепе. Мика поставил фонарь на землю и сбросил рюкзак. Найдя фонарик, он посветил в темноту.

«Нет!» – вот и все, что он услышал от Минни. Одно только слово. Ее голос был полон ужаса.

3

Пятнадцать лет. Примерно одна пятая средней продолжительности жизни человека. Однако время течет странно: люди ощущают его по-разному в зависимости от обстоятельств. Для ребенка, скорчившегося за партой в последний школьный день, минуты перед звонком кажутся бесконечными. Когда он повзрослеет и достигнет старости, эти минуты превратятся для него в пару секунд.

Пятнадцать лет. Для преподобного Эймоса Флешера они, должно быть, длились целую вечность.

Он висел в паутине мерцающих красных веревок. Его тело съежилось и скрючилось. Ноги, которые когда-то касались земли, теперь болтались почти в метре над ней. Его кожа стала коричневой, сухой и безжизненной, как кусок печенки, забытый в глубине морозилки. Эймос казался каким-то деревянным. Пальцы на ногах были скрючены и загибались кверху, образуя жуткие завитушки, похожие на острые носы туфель джинна. Его губы превратились в прозрачную пленку, зубы