В той суматохе никто не обратил на меня особого внимания. Просто еще один выживший с широко раскрытыми глазами. Угнать машину было достаточно просто. А позже удалось раздобыть кое-какие медикаменты, чтобы подлатать меня, пока я не смогу навестить знакомого ветеринара Шугру. Я несколько раз терял сознание от боли, но выжил. Не знаю, имел ли я на это право, но я выжил.

Я думаю о тех днях, моя дорогая. О том, что мы пережили. Что мы сделали. Что с нами сделали. Я думаю о зле. Нашем собственном зле и зле существ, неизмеримо превосходящих нас. Непостижимом зле, понимаешь? Это не укладывается у меня в голове. Я не могу найти для него места, поэтому оно находит выход в моих ночных кошмарах. Я просыпаюсь с криком ночь за ночью. Но я живу один, вдали от соседей, поэтому сомневаюсь, что доставляю кому-то много хлопот. Ха.

Мы поступили правильно, не так ли? Как говорится, сделали все возможное в критической ситуации, верно?

Я удивляюсь этому. Наверное, я буду удивляться этому всю свою жизнь.

В общем, теперь ты знаешь наверняка: я существую. Я все еще пытаюсь дышать.

Так что, если ты все еще переживаешь из-за всего этого… Что ж. Ты знаешь, где меня найти.

Всегда твой, Эбенезер

* * *

Из статьи Криса Пэкера «Узники Маленького Рая», опубликованной в журнале Esquire в январе 1970 года

«Полный злобы червяк».

Сестра Мюриэль Ханратти слишком хорошо помнит Эймоса Флешера. Его птичьи глаза. Его мясистую нижнюю губу. Бледную полоску жира, которая вздувалась между его поясом и подолом рубашек, которые всегда были на размер меньше, чем нужно.

Его отвратительные привычки.

«Он был скрипачом», – рассказывает она мне в атриуме дома отдыха «Лесной уголок» в пригороде Сан-Франциско.

«Не музыкантом, – лукаво уточняет она. – Он трогал себя. Впрочем, как и все мальчишки. Это нельзя предотвратить. Вы можете отрезать их грязные палки, и они все равно будут играть с ними, даже не сомневайтесь. Но если большинство из них просто время от времени себя лапает, то скрипач наш избрал это своим любимым занятием. Удивительно, что он не сточил эту штуку напрочь, как кусок мыла в душе, – вот сколько он с ней возился».

Восьмидесятилетняя сестра Мюриэль не из тех, кто любит деликатничать. Но я почти не сомневаюсь, что она всегда была честной женщиной. Она проработала в католическом сиротском приюте в Сан-Франциско пятьдесят лет, пока его двери не закрылись навсегда. Мюриэль говорит, что им сократили бюджет. Несколько других монахинь отправились доживать свои дни в «Лесной уголок» вместе с ней, но они уже умерли. Она говорит, что скучает по ним и по самому приюту.

Но только не по Эймосу Флешеру. По нему она совсем не скучает.

«Он мучил детей, – говорит она мне. – У нас в палате было полно слабоумных мальчиков и девочек. Наши дети Божьи. Самые искренние, самые открытые сердца. Мы поручили Эймосу присматривать за ними во время дневного сна. Эймос был уже достаточно взрослым, и мы решили, что ему следует отрабатывать свой хлеб. В общем, он колол этих бедных детей. Штопальной иглой или большой булавкой. Большинство из них были связаны – ужасная мера, но все для их же блага. Я начала замечать кровь на их пижамах. На их задницах, бедрах. Сначала я подумала, что это клопы. Но это продолжалось какое-то время. Я ни разу не смогла застукать его за этим занятием. Эймос был хитрым мальчиком. Не думаю, что его можно назвать умным; я бы выбрала слово «хитрый». Зачем ему понадобилось причинять боль этим бедным детям?»

Она качает головой.

«Когда я услышала о том, что произошло в лесу, я подумала: “Эймос Флешер пошел и собрал целый лагерь слабоумных, чтобы безнаказанно тыкать их всех булавками”. Он был кровожаден, этот Эймос Флешер. Самое кровожадное существо из всех, кого я когда-либо знала».

Кровожадный. Казалось бы, так оно и есть. За три года, прошедшие со времени пожара в Маленьком Раю (по-настоящему он известен как пожар в Черных землях, но вряд ли кто-то называет его так), об обстоятельствах, предшествовавших ему, известно очень мало. Ни один взрослый из Маленького Рая не выжил, чтобы рассказать свою историю, включая самого Эймоса Флешера. Выжившие дети могут вспомнить очень немногое из того, что с ними произошло. К тому времени, когда я смог договориться об интервью с некоторыми из них, ориентируясь в сети опекунов, приемных родителей, тетей и дядей, в их историях осталось мало связного. Создается впечатление, что их разум целенаправленно стер все подробности произошедшего. Они почти ничего не помнят, что, вероятно, и к лучшему.

Все, что связывает их истории, – это нить абсолютного, почти невообразимого ужаса. Дети рассказывают о том, как видели своих родителей, покрытых кровью – яркие воспоминания, травмирующие мысленные образы, – хотя они уже не могут вспомнить, как это произошло. Связующая ткань между этими разрозненными воспоминаниями, необходимая для логичного повествования, оказалась разрушена. Одна девочка рассказала о «темном месте, где мертвый ребенок не переставал плакать». О шумах в лесу. О призрачном великане с черными глазами, как у куклы. Все это было похоже на детские кошмары. Сознание и память детей, похоже, играют с ними злую шутку, воплощая в воображаемых страшилищах ужасы, с которыми они не могут справиться: зло, исходящее от людей. Возможно, зло их собственных матерей и отцов.

Психологи называют это травмой выжившего.

Огонь – великий очиститель. Температура при лесном пожаре может достигать 2 672 градусов по Фаренгейту; этого достаточно, чтобы расплавить углеродистую сталь. Маленький Рай исчез самым убедительным образом: он сгорел, обуглился и развеялся по ветру. Каждое строение, каждое тело – абсолютно все. Он исчез. Невозможно проанализировать останки и понять, что там произошло. Остаются только вопросы. Все ли были уже мертвы, когда огонь охватил склон холма? Если да, то как они умерли? Если нет, то почему не спаслись? У них было время бросить все и сбежать. Они могли бы выбраться оттуда даже быстрым шагом, если бы увидели пожар достаточно рано. Но этого не произошло. Все взрослые погибли, а если кто-то и выжил, то их не могут найти. Они нигде не объявились и не пытались связаться с детьми. Единственное разумное объяснение – это то, что их больше нет в живых.

Возможно, мы никогда не узнаем, как это случилось и почему.

«Я