приструнили… — Ольдрик осёкся, поскрёб щетину и выдохнул. — Да поздно уж, видать, спохватились.

— Тем, кто пашет на деревню, плевать на всё это, — проворчал Ярек. — Другие времена. Нынче народ смирный. Есть такие, за кем Лес и вовсе не сунется.

— И кто же это? — улыбнулась Таиша, намеренно коснувшись рукава Яна.

— Кто-кто. Янчик наш! С утреца телеги старикам правит, вечером бабкам мешки на горбу таскает… Тьфу ты, свет в окошке. Только слово скажи — я тебе доску именную выкую, на площади приколотим.

— Ага-ага, без него тут всё кверху дном встанет, — хмыкнул Ольдрик. — Гляди, как Таиша-то млеет…

Та покраснела, но не отодвинулась, лишь улыбнулась шире и язвительно бросила:

— Ничего я не млею. Не его вина, что руки откуда надо растут.

— То-то и оно, — продолжил Ольдрик. — Старику твоему, Ярек, в кузне всё пособляет. Твой батя всё нахвалиться не может: мол, без Янчика все стынет.

Он усмехнулся, но осёкся, заметив, как улыбка ушла с лица Ярека, Ян отвёл взгляд, а Таиша закатила глаза.

— Э-э… ладно, хер с ней, с этой кузней, — пробормотал Ольдрик, почесал затылок и уткнулся в кружку. — Пейте, пока сильнее не забродило.

— Вы просто лодыри, вот и всё, — Ян резко сменил тему. — Вон Ольдрик вообще песни корове горланил, лишь бы за вымя не браться.

— Дак она теперь сама поёт, когда молоко даёт, — тут же подхватил Ярек с облегчением.

Таиша придвинулась чуть ближе, рука ее легла на стол совсем рядом с рукой Яна. Она посмотрела на него и прошептала так, чтобы слышал только он:

— Посиди ещё чуток. В кои-то веки вместе собрались.

Ян откашлялся, откинулся на спинку лавки и постарался говорить ровно:

— Отец ждёт. Обещал верши потрясти до темноты.

Её внимание было приятно ему, но причинять девушке напрасную боль он не хотел и потому упорно делал вид, что не замечает этих намёков. Стоило вспомнить, как густо краснеют щёки Марека при одном лишь виде Таиши, и становилось ясно: эта дверь закрыта для него навсегда, как бы сильно она ни надеялась на обратное.

Поднявшись, он кивнул притихшим друзьям и направился к выходу, на миг заслонив своей широкой фигурой колеблющийся свет от очага, из-за чего Ярек с Ольдриком переглянулись с лёгкой досадой. Ян улыбнулся им на прощание:

— Только смотрите, до беспамятства не нажритесь. Ярек, к кузне пьяным не суйся. Кто тебя знает, что по дури учудишь, пока в тебе эта дрянь бродит.

Тяжёлая дверь закрылась, разом поглотив многоголосый гомон корчмы, и прохладный вечерний воздух опустился на лицо, мгновенно смывая удушливые запахи дыма, жира и кислого дравока.

Ян поправил ворот рубахи и зашагал по вязкой тропе в сторону низины, но не успел далеко отойти, как замедлил шаг, заметив испуганного мальчишку, отбивавшегося тяжёлой веткой от тощей, облезлой собаки со свалявшейся шерстью на загривке.

Ребёнок едва удерживал тяжелую ветвь, неловко размахивая ею перед собой, а пёс оскаливал жёлтые зубы и опасно щёлкал ими в воздухе. Ян шагнул вперёд, прогоняя собаку, и его тёмные волосы, стянутые в короткий хвост, качнулись от этого резкого движения.

Мальчик облегчённо опустил руки, пробормотал едва слышное «спасибо» и поспешил к своей бабке, чья сгорбленная спина отчётливо вырисовывалась на фоне блёклой речной глади. Старуха долго смотрела на Яна, и её взгляд, обычно равнодушный ко всему, теперь был прикован к нему, а голос дрожал от старости:

— Спаси тебя Лес, Янчик, спаси… Кабы мой старший на тебя похож был, не сгнил бы в чаще.

Уголки его губ чуть дрогнули, но в глазах промелькнуло привычное напряжение, которое возникало у него каждый раз, когда речь заходила об утратах:

— Полно вам, не ваша вина, — сказал он, глядя на её согбенные плечи.

Старуха попыталась улыбнуться, но лишь бессильно качнула головой, и Ян, коротко взглянув на притихшего мальчика и кивнув на прощание, двинулся дальше к берегу.

Река встретила его тяжёлым запахом Гнили, лениво поднимавшимся от поверхности; вода текла медленно, неся серо-зелёные комья ила, что цеплялись за острые камни у самого берега. Вдоль кромки чернели полосы перегнивших водорослей, из-за чего Ян поморщился и прикрыл нос рукавом.

Присев на корточки у склизкого бревна, он потянул за грубую верёвку — верша была совершенно пуста, ни крупной рыбы, ни блёклого малька, лишь налипшие комки грязи. Он перешёл к следующей ловушке, проверил её тщательнее, но снова обнаружил лишь пустоту.

Третья, четвёртая, пятая ловушка принесли всё то же разочарование; Ян нахмурился, но ничуть не удивился. Выпрямившись, он устало вытер испачканные руки о штанины и посмотрел на воду, едва отражавшую последние лучи заката.

Он покачал головой и пошёл прочь, к дому.

Тропа вела его через самый центр деревни, где тухлый прибрежный запах смешивался с голосами женщин, толпившихся у ларька с морщинистыми, покрытыми тёмными пятнами овощами. Их взгляды то и дело испуганно скользили к стене Леса на горизонте, каждую минуту ожидая беды.

На развилке Ян заметил соседа-старика, тяжело бредущего по дороге с лукошком репы. Плечи его были низко согнуты.

— Куда сами попёрли-то? — спросил Ян, поравнявшись с ним.

— Этить тебя колотить, напугал, Янчик! — прохрипел тот. — Матушка твоя сторговала, а забрать запамятовала. Кумекаю, дай снесу, авось куском хлеба одарят... В брюхе-то пусто.

— Давайте сюда, — Ян принял лукошко и взвалил на плечо. — Завтра приходите. Нам с Мареком шестнадцать стукнет. Матушка мясное затеяла — батя последних кур перерезал.

— Праздновать будете? — старик прищурился. — Ох, хвала Лесу, порог переступили. Глупо было бы потерять кого-то из вас в последний год, уж в Велесову ночь-то.

Чуть дальше, у прогнившей и покосившейся ограды, совсем сгорбившись, сидела женщина с пустым взглядом. Ян узнал в ней давнюю подругу матери, что помогала их семье с самого его детства — её худые пальцы безостановочно теребили и драли край платка.

Ян аккуратно опустил лукошко на землю и присел рядом на корточки, чтобы не возвышаться над ней, стараясь следить за её дрожащими руками.

— Обойдется всё, — сказал он, следя за её руками. — Шёпот скоро придет. Станет легче.

Она долго молчала, лишь несколько раз медленно моргнула, прежде чем выдохнуть:

— Ничего не обойдется. Знаешь ведь дурака моего. Как есть сгребут, и останусь я одна. Ни мужика, ни дитя. Так и сгнию тут в одиночестве.

— Верьте в сына.