старики торопили молодых. Кто-то тихо всхлипывал, кто-то молчал, но все двигались в одном единственном направлении — к деревенской площади, где в темноте уже мерцали огни факелов.

Там, в круге света и теней, ждали старейшины — волхвы. Ян заметил в толпе женщину, тащившую за собой парнишку лет одиннадцати, который упирался, но не смел вырваться.

«Даже таких сопляков могут забрать», — промелькнуло у Яна.

Марек тоже увидел в толпе своих приятелей — тот, что насмехался над Яном, теперь покорно шагал рядом с матерью, его лицо посерело, а руки нервно теребили кушак. Другой держался за старуху, которая безостановочно что-то нашептывала ему, пытаясь унять дрожь в пальцах. Они не смотрели на Марека, хотя тот находился всего в нескольких шагах от них. Он лишь сжал кулаки сильнее.

В центре площади, освещённые неровным светом факелов, стояли восемь волхвов в тяжёлых плащах. Их кольцо окружал толстый, потёртый холщовый мешок. Посередине застыла старуха, которую Ян узнал сразу: это была бабка того мальчика, которого он недавно отогнал от собаки. Рядом с ней стояла бабка Таиши — глава волхвов, Агата, доживавшая свои дни в Верхнем Яридине. Её взгляд, некогда тёплый к нему, теперь был хмурым и пустым, обращённым внутрь себя.

Толпа нарастала, но никто не смел переступить черту, отделявшую их от круга волхвов. Матери сжимали руки сыновей, отцы застыли с каменными лицами. Мать Яна и Марека мёртвой хваткой вцепилась в запястье Марека, но сама не сводила испуганного взгляда со старухи в центре.

Никто не шевелился. Все взгляды были прикованы к волхвам, когда Агата медленно подняла голову, заставив толпу вздрогнуть одним этим движением:

— Шёпот стал громче, — произнесла она, и её взгляд зацепился за Яна. — Время пришло.

Шёпот, теперь уже человеческий, слился с лесным гулом; женщина неподалёку, прижимавшая к себе сына, начала бормотать молитву, а мужчина позади Яна едва слышно выдохнул:

— Слава Лесу, отмучаемся скоро.

— Люто прижало, — добавил второй, цокая языком. — Давненько такого не было.

Агата кивнула старухе, и та шагнула к мешку у своих ног. Морщинистая рука медленно погрузилась внутрь, и вся толпа затаила дыхание. Когда она выпрямилась, в её пальцах была зажата смятая бумажка.

Виноватый взгляд скользнул по Яну, по его матери, по отцу — но ни разу так и не остановился на Мареке. Бумага развернулась с колючим шорохом, и имя было произнесено:

— Марек, — выдохнула она. — Его избрал Лес.

Толпа впитала имя, звучавшее в тишине настолько ясно, что от него сводило скулы. Мать пошатнулась, её пальцы судорожно впились в руку сына, а Марек замер, не издав ни звука, бледнея лицом среди застывших людей.

Вперёд шагнул другой волхв, отец Таиши и сын Агаты. Свет факела дрогнул, бросив на землю тени:

— Упокойся земля, — проговорил он. — И пусть жертва его нам жизнь дарует.

Хотя имя было названо лишь раз, казалось, каждый в эту секунду беззвучно повторил его про себя, как молитву.

Малёк

— Спорим, чудачка, не перескочишь по камням? — прищурился Марек. — Доберёшься до во-о-он того берега? Ну? Слабо?

Лада сидела в паре шагов от него на корточках, низко опустив голову. В ее пальцах, испачканных землей, были зажаты три плоских речных камешка, обточенных водой до идеальной гладкости. Она медленно подняла лицо. Яркие солнечные блики, дрожащие на воде, полоснули ее по глазам, заставив хитро прищуриться и выставить вперед подбородок.

— Дурак ты, Марек, — Лада фыркнула, бросая один из камешков под ноги. — На кой оно мне сдалось? Одежду мочить ради твоего хвастовства? Чего дашь за это?

— Ну-у… Семь жирных сазанов, — Марек протянул лениво, с плеском роняя свое грузное тело на траву и подпирая голову кулаком. — Сам их из верши вытащу, сам чешую сдеру, выпотрошу да зажарю на углях. Я вчера у костра целое ведро такой рыбы сожрал. Та-ак вкусно было, жир по подбородку тек, аж пальцы липли.

Лада задумалась. Ее взгляд медленно скользнул назад, в сторону дома, от темных стен которого круглый год несло густой сыростью свежего улова, потрохами и прогорклым дымом жареной рыбы. Отец Лады держал кузню, но в еде они редко видели разнообразие, в отличие от дома Марека.

— Семь сазанов и два крупных окуня, — произнесла она четко, глядя Мареку прямо в переносицу и не моргая.

— Чего-о-о? — Марек резко приподнялся на локте, его густые брови поползли вверх, на лоб. — Не жирно ли будет в одну харю столько рыбы сожрать? Пять сазанов, и хватит с тебя, девка. И так вон, землю под собой продавливаешь, скоро лавки в избе ломаться под тобой будут.

Лада, однако, даже не подумала смутиться или отступить. Она легко, одним движением выпрямилась во весь рост, с силой отряхнула ладони о грубую ткань своей длинной юбки. Посмотрев на Марека сверху вниз, она упрямо вздернула подбородок, отчего две ее тугие косы качнулись за спиной.

— Три сазана, — отрезала она, делая шаг к самой воде, — но ты скачешь следом за мной. Али сам боишься? Языком-то молоть на сухом берегу всяк горазд, пока штаны сухие.

Марек уже открыл было рот, собираясь выдать очередную колкость, когда за их спинами негромко зашуршала высокая трава. Из-за густых ветвей, словно из-под земли, вышел Ян — высокий, но совсем щуплый мальчишка тринадцати лет. В его правой руке был накрепко зажат холщовый узелок, сквозь ткань которого уже проступали масляные пятна. Марек, мгновенно забыв о споре с Ладой, рванулся с земли на ноги.

— Ты чего так долго, Я-я-янчик? — он широко, во все зубы улыбнулся и с размаху хлопнул брата ладонью по плечу, отчего тот чуть не выронил узелок. — Полдня тебя тут ждём! Лада мне уже всю плешь проела своими разговорами, а сам тащишься еле-еле, как хромая кобыла.

— Сказал же, не называть меня так, — буркнул Ян, дернув плечом и спешно отступая на шаг. Его взгляд на секунду задержался на Ладе, и его бледные щеки от этого короткого прикосновения глаз едва заметно порозовели.

Он поспешно, путаясь в узлах, развязал холстину. Сладковатый запах свежей выпечки, еще теплой, с поджаристой хрустящей корочкой, тут же вырвался наружу и приятно кольнул их носы.

— Матушка вдогонку сунула, еле от нее вырвался, — Ян протянул одну круглую булку Мареку.

Вместе, перешагивая через сухие сучья, братья подошли к Ладе, и вторая, еще дышащая жаром