надежды. Звёздная система, на которую они нацелились, была на месте, и если это не должно было слишком удивлять, что ж — планета тоже оказалась на месте, обнаружилась сразу же. Система из четырнадцати миров, тянущих за свою мать-звезду, и один из них, пятый от солнца, Древние сочли достаточно похожим на Землю, чтобы превратить его в рай.

Так, по крайней мере, утверждали классицисты — а на что ещё было опереться бедному, беглому человечеству? Пока лилась выпивка, полдюжины из них строили догадки о том, что именно их там ждёт. Олф рассуждал о нетронутом мире, построенном для них немыслимо далёкими предками и оставленном, как товар в целой, нераспечатанной упаковке. Будто Древние каким-то образом всё предвидели — и собственное грядущее падение, и то, что народ Холта придёт им на смену эоны спустя. Что они перестроили планету как Заслуженную Награду Для Тех, Кто Придёт После, и тихо удалились. И под льющуюся выпивку мысль эта не казалась такой уж вздорной. За неё выпили. Эси-классицистка без умолку болтала о том, что ещё могли оставить Древние: исправные машины, архивы знаний, чудеса их сгинувшей эпохи. А может, и самих Древних — живущих в некоем идеально устроенном обществе, которое радушно примет своих обнищавших родичей. С Земли? — сказали бы они. Да мы думали, там никого не осталось! Входите, входите, разделите с нами наше изобилие!

Начальник научной службы, лысый старик Мазарин Ток — впрочем, после анабиоза они все были голыми, как яйца, но он-то облысел ещё до того, как они легли, — вышел из сна слепым, с усохшими рукой и ногой. Переносил он это скверно. Ему напечатали передвижное кресло, а его заместитель Гембел служил ему руками и глазами, но выпивка сделала его злым и мрачным, даже пока он праздновал вместе со всеми. Древние, провозгласил он, скорее всего, ещё там, но, отрезанные от остальной Земли, они выродились в дикарей и живут как звери в мире, устроенном так, чтобы удовлетворять любые их нужды и не ставить перед ними никаких задач. Наверное, придётся охотиться на них ради мяса, — объявил он с кислым злорадством, и все закатили глаза, но всё равно с ним чокнулись.

Одна лишь Халена Гарм не показалась за импровизированным столом, приветствуя будущее. Она пыталась выведать побольше о планете, об их цели. Это не твоя работа, — добродушно окликали её. Моя, — отвечала она. Она — начальник службы безопасности, а какая задача сложнее для безопасности, чем сама планета? Её не пугали ни звери, ни впавшие в атавизм Древние. Её тревожили те, кто уже обжил новый мир и вряд ли обрадуется разваливающейся посудине, полной дальней родни, вынырнувшей из черноты. У них будут свои беды, сказала она. И мы станем просто ещё одной.

И вот она сидела, пытаясь запустить приборы корабля на полную мощность, пока остальные праздновали. Один раз, всего однажды, она заявила, что был сигнал. Передача, идущая с того далёкого шара. Но корабль не записал ничего, кроме помех, повторить его она не смогла и в конце концов с досадой махнула рукой.

В конце концов они снова легли в анабиоз. Олф насильно протрезвил себя и прогнал все положенные проверки — итоговый отчёт Инженерного отрезвил и всех прочих. Корабль был в красном почти по каждому показателю. Мы едва не погибли — вот что они говорили друг другу. Но теперь они были так близко. Всего один короткий шаг через ледяную бездну — и новый дом. Может, у него было имя, у этого невидимого мира, — и жители, знающие, как он называется, и его долгую, богатую событиями историю. Возможно, самым тяжёлым испытанием для беженцев с Земли, явившихся с протянутой рукой, станет дипломатия — переговоры о местах посадки и жизненном пространстве. Но на этот счёт Холт был спокоен. Это ляжет на его плечи, и он знал, что справится, каких бы уступок это ни потребовало. В конце концов, на кону — судьба всего человечества. Он найдёт способ.

А может, на этой планете и не было людей, чтобы дать ему имя и создать дипломатические препоны. Может, это был рай, как обещали классицисты. Никакого древнего и высокоразвитого общества Древних; никаких новоявленных дикарей в первобытном состоянии, варварских племён или мистических владык со странными ментальными силами; никаких говорящих зверей, будто из детской сказки. В этом случае слава достанется им — Ключевому экипажу «Энкиду», последним отпрыскам Старой Земли. Они гоняли по кругу за столом: имена исторические и имена весомые, имена, налитые смыслом, имена, что певуче скатываются с языка. В конце концов всё свелось к капитану Хеоресту Холту, главе командной группы. Он с огромной нежностью оглядел каждого — свой экипаж, свой народ, своих друзей. Эси, душа компании; маленький, надёжный Олф; желчный Мазарин с юным Гембелом, подливающим старику в кружку; даже суровая Халена, которую наконец уговорили присоединиться. Они готовились вместе — все, кроме Гембела, которому и слова вставить не давали, чтобы он мог показать себя. В отличие от многих других экипажей кораблей-ковчегов, им дали время перекроить себя под товарищей, пока они не подошли друг другу, как кусочки пазла. Они были командой. И они это сделали. Они провели эту солянку из отказывающих систем через самые настоящие световые годы, опираясь лишь на хрупкие карты, добытые с мёртвых уже тысячелетия орбитальных станций. И звезда была на месте; и планета была на месте; и надежда была на месте.

— Имир, — сказал он всем, поднимая бокал. Честно говоря, к тому моменту застолья он и сам не смог бы сказать, почему именно. Он просто оглядел их сверху вниз, вдоль своего длинного носа, и заявил, что имя это глубокое, важное и полное смысла, смутно помня, что оно из какой-то старой истории, прочитанной однажды в детстве. Истории с говорящими птицами и раздором, с новой жизнью, что строится на руинах чего-то огромного и ужасного. И Имир пришёлся по душе всем, даже Мазарину Току, так что за него выпили. А потом настало время снова протрезветь и вернуться на ложа в камере анабиоза. Захоти он сидеть и дожидаться прибытия — правнуки детей, которых у него никогда не будет, успели бы состариться и умереть ещё до высадки.

И вот он здесь. Мгновения спустя. Столетия спустя. Посреди пробуждения — исполненного изящества и самообладания, готовый навести порядок в новом мире, — но что-то взорвалось. Внезапно весь воздух в камере анабиоза страстно возжелал оказаться за её пределами, и его, Холта, — привставшего, зевающего, — вырвало из капсулы и швырнуло на пол. Он