само собой разумелось, что это будет одним из первых, что мы сделаем. Отсюда открывается невероятный вид, но вдали есть как минимум три здания, которые такой же высоты или даже выше нашей башни с часами. Дело не в высоте, которая делает её уникальной. Дело в том, что отсюда мы можем видеть все стороны Форсайта. Запад, восток, север, юг. Любой Король с радостью отдал бы всё за это, чтобы парить над всем этим, зная, что все остальные находятся под ними, маленькие и незначительные. Вот почему это можем быть только мы, кулаки Форсайта.

Мы зарабатываем свои трофеи.

— Сегодня она выглядит лучше, правда? — Реми берет косяк, зажимая его между пальцами, прежде чем поднести к губам.

— Ты тоже, — отмечаю я, записывая это под сегодняшней датой.

Р: Бодр. Активен. Кажется, в хорошем настроении. Продолжает прием лекарств, но с трудом. Шесть часов сна. Марихуана в 10 утра. Никаких других веществ.

Я думал, что подниматься сюда с ним будет нервозно, зная то, что я знаю. Я думаю о нем, стоящем на том выступе и смотрящем вниз, и что-то безумное и болезненное бьет меня под дых.

Я открываю другую вкладку в своем дневнике, делая короткую запись.

У всех субъектов наблюдается возможное ПТСР.

Может быть, в этом всё и дело. Реми и его страх потерять связь с реальностью. Ник и его извращенное представление о правосудии и справедливости. Я и то, как странно я чувствую себя ответственным за всё это. Может быть, мы все застряли в какой-то ужасной петле скорби по Тейт, ищем способ разорвать цепь, но лишь всё сильнее укрепляем её звенья.

В любом случае, я с удивлением обнаруживаю, что сидеть здесь с Реми на том, что вполне может быть краем света, не так уж и плохо. Я вижу привлекательность этого места, понимаю, почему ему так не терпелось забраться сюда всё утро.

Нам нужно помнить, что мир больше нас.

— Ну, сейчас мне лучше, — говорит он, закрывая глаза и наслаждаясь травкой. Прошло два дня с тех пор, как он в последний раз нюхал ту дрянь, которую ему дал Кэш Маллис. Четыре дня с тех пор, как я вернулся из особняка Лайонела Лючии с его дочерью на заднем сиденье. Четыре дня с тех пор, как мы уложили её в мою кровать. Четыре дня с тех пор, как ушел Ник. — Кажется, ей лучше, энергии прибавилось. Больше цианово-синего, чем зеленого. Тебе не кажется? — Когда он открывает глаза, в них светится надежда, и у меня не хватает духу её погасить. — Сегодня утром она сама приняла душ.

Всё это записано в другой вкладке моего дневника за сегодняшний день.

Л: Летаргична, но в сознании. Утомляемость. Аппетит в норме. Признаков обезвоживания нет. Сегодня более разговорчива. Возобновила самостоятельные гигиенические процедуры. Проявляет тактильность; нехарактерно, но клинического значения не имеет.

— Да, она выглядит лучше. — Часть меня задается вопросом, почему его это так волнует. Почему иногда он заходит ко мне в спальню по ночам, чтобы проверить её. Как он, возвращаясь с занятий, прямиком направляется к моей кровати, чтобы посмотреть, не спит ли она. Как будто она его первая и последняя мысль за день, и это, блядь, странно. — Я никогда не видел тебя таким из-за девчонки, — признаюсь я, забирая косяк.

Он щурится, несмотря на то что небо слишком затянуто облаками, чтобы пропустить хоть один луч солнца.

— Каким?

Пожав плечами, я беру паузу, чтобы подобрать нужные слова.

— Типа... заинтересованным. Как будто она тебе небезразлична. — Если бы это был кто-то вроде Хейли, он бы не настаивал и не давил, не донимал бы меня, пока я её не спас. Уж это я знаю точно.

— Она наша Герцогиня, — отвечает он, но, хотя это и сказано легкомысленно, словно это самая очевидная вещь в мире, я чувствую, что под этими словами кроется нечто большее. — Думаю, она мне нравится.

Я пялюсь на него.

— И ты понял этопосле того, как заставил меня незаконно проникнуть на вражескую территорию, чтобы выкрасть её? — Закатив глаза, я игриво бью его кулаком в плечо. — Ни хрена себе, она тебе нравится. Просто я не совсем понимаю почему.

Он отмахивается от моей руки.

— Ой, да ладно, будто ты сам не думал о ней одним только членом все эти недели.

Я не говорю, что до сих пор думаю о том, как проснулся от того, что она прижималась ко мне пару часов назад, и уж точно не говорю, что хочу, чтобы время шло быстрее, дабы я мог снова забраться в эту кровать и, возможно, всё повторится.

— Это другое, — спорю я. — Я не говорил, что она не горячая штучка. Ты бы не привязался просто к киске. Я тебя знаю.

Он опускает глаза, на лбу собираются морщины.

— Сначала я думал, что это только потому, что она заставила меня вспомнить. Я тогда еще даже не знал почему, но просто понимал, что она важна. А потом... — Я наблюдаю, как его взгляд становится отстраненным, потому что Реми иногда бывает таким — до боли искренним, готовым выложить всё как есть.

Это лучшее и худшее в нем — то, что у него всегда что на уме, то и на языке, словно ему и в голову не приходит, что это может быть слабостью. Если он может нащупать это — если он может пробраться сквозь хаос в своей голове, чтобы облечь чувство в слова — Реми всегда скажет свою правду. Это не всегда понятно или рационально, но всегда будет честно. Думаю, именно это бесит меня больше всего в том, что, должно быть, сделала с ним та врачиха. Что у неё был кто-то настолько открытый, настолько готовый показать каждую крупицу своих мыслей, а они просто, блядь, разграбили это, как варвары.

Поэтому я терпеливо жду, пока он во всем разбирается, сделав еще пару затяжек от косяка; стеклянная пелена оседает на его глазах, прежде чем искра в них, наконец, вспыхивает.

— Думаю, она первый человек, который когда-либо заботился обо мне.

У меня отвисает челюсть, и я краду косяк, выхватывая его.

— А я тогда что, блядь, всё это время делал?!

Сжатая усмешка Реми превращает выдыхаемый им дым в боковую струю.

— Не-а, это не то же самое. Ты заботишься обо мне, потому что хочешь меня починить. С тобой всегда есть конечная цель. А Винни, просто... — Он запрокидывает голову, солнце заиграло в его волосах. — В тот день, когда она отговорила меня прыгать — вон там, кстати