что скажет мне, почему Летиция хранила это здесь, в этой коробке со всякой всячиной.

В конце концов, я просто чувствую себя гребаной идиоткой, понимая, что упустила нечто столь очевидное. Я списываю это на то, что у меня не было возможности как следует осмотреть содержимое этой коробки. Сначала мне пришлось прятать её от отца, а потом меня перепродавали по всему Форсайту, как заблудшего питомца. Но теперь я вижу это ясно, как божий день. Всё дело в том, как расположены пальцы ног, направленные друг к другу, мизинец к мизинцу.

Одинаковые носки.

Разные девушки.

Глава 5

Сай

Прошло четыре дня, а Лавиния только и делает, что спит.

Она просыпается время от времени, чтобы принять еду, которую я ей приношу, и её усталые глаза поблескивают, глядя на меня сквозь растрепанные волосы, пока она пробует суп. Иногда она хрипит тихое: «Спасибо». Иногда вообще ничего не говорит, поудобнее устраивая котенка у себя под боком, готовясь к тяжелой работе — поглощению пищи. Именно так это и выглядит, когда она ест. Как будто это просто тяжелая работа. Иногда я сажусь за свой стол, работая над курсовой или дописывая лабораторные заметки, но чаще всего оставляю её в покое, всегда остро осознавая, что она в моей постели, ожидает следующего раза, когда я вернусь.

Так или иначе, здесь всегда тихо. Даже воздух в башне вокруг нас кажется сдержанным, словно в нём кроется хрупкость, которую может разрушить малейший звук. Настороженность в её глазах не исчезает ни на миг. Каждый раз, когда мы с Реми входим в комнату, она напрягается, словно ожидает кого-то другого. Наверное, Ника.

Но он так и не возвращался домой.

Ночью я забираюсь в кровать рядом с ней, и сам не знаю почему. Мы с котенком каждый раз проходим через пять полноценных раундов, прежде чем он позволяет мне устроиться на матрасе; он вонзает в меня острые когти, прижимаясь к изгибам её спящего тела, словно он её телохранитель или вроде того. Я стою над ними, сжимая кулаки, и сверлю его взглядом, пока он наконец не отступает, сворачиваясь в тугой клубок у её шеи. И всё это глупо. Я мог бы спать на диване или даже в кровати Ника. Всё равно он ею не пользуется.

Вместо этого я осторожно скольжу под одеяло и баюкаю саднящие, исполосованные котенком руки; темнота усиливает звуки медленных, размеренных вдохов Лавинии, и я засыпаю. Я просыпаюсь. Иду на занятия. Возвращаюсь домой. И всё повторяется сначала.

За исключением сегодняшнего утра, когда я просыпаюсь и обнаруживаю, что она прижалась к моему боку.

Должно быть, в какой-то момент она перевернулась и свернулась калачиком возле меня. Долгое время я просто лежу на спине, фиксируя тепло её кожи, прижатой к моей. Прохладные руки, горячие ступни, теплое дыхание. Осознание не столько бьет меня, сколько просто... приходит.

Я ждал этого.

Нет.

Янадеялся на это.

Прикосновение её подбородка к моему плечу. Тепло её тела рядом с моим. Ритм её дыхания, такой близкий, что я его чувствую, трепещущий, как паутинка. Ощущение её веса рядом со мной. Пульсация чьей-то жизни, прижатая к пульсации моей.

Мой член тверже стали, но дело не только в этом. Не только в её сиськах или в том, как выглядят её губы, пухлые и приоткрытые. Дело даже не в том, как я сдерживаю себя, чтобы не навалиться на неё сверху, дико проталкиваясь в мягкую колыбель её бедер. Дело просто в этом. В прикосновении. Это не удар, не толчок и не какой-то спортивно выверенный захват. Это мягкость, комфорт и...

Нежность.

Именно тогда я понимаю, что все эти ночи, когда я ложился в кровать рядом с ней, — это как в былые времена, когда я врывался на многолюдную, шумную вечеринку и ждал, пока кто-нибудь не начнет какую-нибудь херню. Вспышка предвкушения, гудение нарастающей, достигающей пика энергии — меня не в чем винить, я не начинал, это не моя вина.

Я смотрю на свой открытый ноутбук на другом конце комнаты, на большие цифровые часы, плавающие по экрану, и даю себе десять минут — ни секундой больше или меньше — чтобы насладиться этим.

Её волосы пахнут не так, как раньше. Я мыл их шампунем Реми, даже не задумываясь об этом, и только сейчас мне не хватает её собственного запаха — меда и еле уловимого цветочного аромата. Архихер куда-то съебался, и теперь есть только она, упирающаяся одним из ушибленных колен в мое бедро. Я думаю о том, чтобы прикоснуться к коже в этом месте, о том, чтобы сдвинуть кончики пальцев выше, о том, чтобы взять её за руку и положить её на свою голую грудь. Я думаю о текстуре и жаре, и о том, что если бы она прикоснулась ко мне хоть с малейшим намеком на намерение прямо сейчас, я бы, блядь, выкончал свои мозги нахуй.

А потом мое время выходит.

Вылезти из кровати — это самое сложное, что мне пришлось сделать за всю неделю.

— Думаешь, они трахались? — спрашивает Реми, передавая косяк.

— Наверное. — Я фыркаю, отвлекаясь от своего дневника ровно настолько, чтобы осмотреть тлеющий уголек косяка. — Ты же знаешь типаж Тейт.

Губы Реми кривятся, и это идеальное отражение того, что я чувствую внутри.

— Она всегда любила первоклассные, требующие больших затрат киски.

— А что может требовать бо́льших затрат, чем Летиция Лючия?

Разговоры о ней в таком ключе, мысли о том, что у Тейт было что-то хорошее, снимают боль от того, что она, возможно, скрывала это от нас. И всё же, возможно, мы понимаем это неправильно. Вчера вечером, когда Лавиния отдала Реми фотографию — вероятно, просто для того, чтобы заставить его заткнуться и прекратить непрерывный поток вопросов о Летиции, — мы сразу поняли, что это Тейт. Реми сам набил те цветы на её лодыжке. Мы все знаем, как она выглядит. Носки. Ступни, повернутые друг к другу. Может, они трахались.

Может быть.

Форсайт серый и унылый даже в десять утра, над городом висит туман, похожий на ядовитое облако. Я добавляю в него свою лепту, выдыхая в воздух тяжелую струю дыма. Я на колокольне всего лишь в третий раз. В первую же ночь после переезда в башню мы втроем поднялись сюда, даже не сговариваясь. На колокольню допускаются только Герцоги. Существует очень узкий круг людей, которые видели Форсайт с этой точки обзора. Это всё часть опыта, возможность иметь эксклюзивную перспективу, и