одновременно и вкусом супа, и ощущением его умелых пальцев, нежно массирующих мои мышцы круговыми движениями.

— Реми, — произносит Сай, его голос звучит мягко, но твердо, хотя он и не поднимает взгляд, продолжая водить ручкой по блокноту. — Прекращай. Ей сейчас не до этого дерьма.

— Это была не ты, — продолжает Реми, игнорируя его. Он был прав насчет того, что у Сая есть аура. Она темная и неприступная, неуловимое ощущение угрозы. Но сейчас аура Реми настолько разорванная, что я не могу сосредоточиться ни на чем другом. Она безумная и слишком настороженная, как непрекращающееся жужжание. — Я вспоминал твою сестру.

Сай с грохотом бросает ручку, а затем поворачивается, чтобы свирепо посмотреть на него.

— Что я только что, блять, сказал?

Но я замерла, кружка зависла перед моим ртом.

— Ты знаешь мою сестру?

— Ни капли, — отвечает Реми, заставляя меня поморщиться, когда его пальцы впиваются мне под колени. — В том-то и дело. Я никогда с ней даже не встречался, но она была там.

Я опускаю кружку.

— Где?

— На скале.

Я смотрю на Сая, от замешательства голова идет кругом.

— Когда это было?

— В ту ночь, когда умерла Тейт, — объясняет Сай, зарываясь пальцами в копну своих темных кудрявых волос. Футболка, которую он ранее схватил с пола, облегает его торс, мятая и тонкая, и меня поражает, насколько измученным он выглядит. — Это было чуть больше двух лет назад, — продолжает он, снова беря ручку лишь для того, чтобы постукивать ею по блокноту. — Реми почему-то думает, что она была там, когда это случилось.

Реми оборачивается и рявкает:

— Я, блять, был там! — и его следующее сжатие моих икр — это уже не массаж, а скорее злобная хватка, от которой я вскрикиваю. Он резко оборачивается, бормоча: — Бля, — а затем: — Прости, Винни, прости. — Я выдыхаю боль, напряженная и сопротивляющаяся, когда он поднимает мою лодыжку к своему плечу, заставляя меня растягивать ногу. — Но я был там. И Летиция тоже. Вот почему я постоянно видел тебя в звездах. Вы так похожи, и это единственный раз, когда я ее видел. Там, ночью, на скале.

Мои мысли накатывают бурными волнами, разбиваясь о разум резкими порывами.

— Два года назад? — Я пытаюсь думать, уловить нить, прежде чем пальцы Реми заставят их раствориться в пульсирующем осознании моей боли. — Это... было примерно тогда, когда она пропала?

— Именно. — Губы Реми сжаты в плотную, мрачную линию, но в его глазах блестит тревожное возбуждение. — Так что тебе стоит рассказать нам о своей сестре. Зачем ей было там находиться? Какая она? Она в наркобизнесе? Она тусовалась с Графами, или...

— Хватит! — Сай встает, бросая на Реми суровый, но усталый взгляд, и указывает на меня. — Господи, Реми, посмотри на нее. Она едва может удержать свой суп. Дай ей отдохнуть.

Я бы поникла под пронзительным зеленым взглядом Реми, если бы уже не находилась в таком состоянии. Смертельно уставшая. Больная. Настолько, блять, потерянная.

Реми опускает голову, наблюдая за тем, как его пальцы скользят вверх по моему бедру. Они останавливаются на синяке, и он долго смотрит на него. Возбуждение сходит с его резких черт лица, оставляя после себя что-то закрытое и темное, пока он осторожно опускает мои ноги на кровать.

— Тогда позже, — говорит он, вставая.

Теперь-то все встает на свои места.

Эта доброта.

Эта нежность.

Эта щемящая сладость того поцелуя.

Теперь я важна, потому что он думает, что я что-то знаю.

Сай вдавливает пальцы в глаза со стоном.

— Мне нужно готовиться к этой лекции.

Только тогда я замечаю слабый утренний свет, льющийся через окно над его столом. Неужели прошло всего семь часов с тех пор, как Сай вытащил меня из сундука? Он кивает мне, из-за легкой щетины на челюсти он выглядит несправедливо изможденным.

— Съешь и выпей, сколько сможешь, а потом снова ложись спать. У тебя еще осталось несколько часов капельницы.

— Вы оставляете меня здесь? — спрашиваю я, едва не выронив кружку. — Одну? На весь день?

Ник вернется. Он вернется и найдет меня здесь, а потом он...

Реми забирает кружку из моих рук.

— Не волнуйся, Винни. Я остаюсь. — В его глазах читается странная пустота, когда он протягивает руку, проводя кончиком татуированной костяшки по линии моей челюсти.

Облегчение от осознания того, что Ник не сможет до меня добраться, позволяет мне выдохнуть и снова зарыться под одеяло. Но я не закрываю глаза. Вместо этого я смотрю, как уходит Реми. Эти мужчины доказали, что ценят меня. По крайней мере, на каком-то уровне. Как Герцогиню или просто как игрушку, которую они не хотят отдавать никому другому? Я не знаю. То, как Реми становится холодным, заставляя меня чувствовать себя неуверенно, настороженно — настолько знакомо, что накрывает меня, как одеяло. Я натягиваю его на себя, пока не сворачиваюсь калачиком рядом с урчащим тельцем Архигерцога и не засыпаю.

Мне снова снится Летиция.

Она снилась мне и раньше, когда я была в сундуке, но я никогда ее не видела — только слышала ее голос. На этот раз все наоборот. Я нахожусь внутри дома — дома моего отца — и смотрю из окна на то, как она качается на качелях; бледный свет луны, словно огонь, играет в ее золотистых волосах. Здесь она моложе, с еще только формирующимися изгибами старшеклассницы. Ее ноги отталкиваются и сгибаются, а сидит она идеально прямо, лицо застыло в каменной безмятежности. Это одна из тех вещей, которые людям больше всего нравятся в моей сестре. Самообладание. Тиша никогда не выходит из образа. Она — именно то, чем мой отец лишь притворяется, вылепленная его уроками настолько точно, что выросла в этот идеальный образ безжалостной кукольности. Я часто задавалась вопросом, насколько сильно его раздражало смотреть на нее. Считает ли отец ее своим шедевром? Или при виде ее он чувствует собственную неполноценность?

Я не знаю, как долго держусь за этот сон, но кажется, что я наблюдаю за ней на этих качелях очень долго. Настолько долго, что она взрослеет прямо на моих глазах, превращаясь из стройной школьницы в ту молодую женщину, какой я видела ее в последний раз два года назад. Черты лица заостряются, становятся более утонченными, волосы удлиняются, и она ни на секунду не отводит от меня взгляд. Ни разу.

Это должно было бы нервировать, но это не так. Во всем этом есть какая-стя странная умиротворенность, мертвая тишина, даже когда дует ветер, хлеща волосами по ее лицу.

А потом она начинает разлагаться.

Ее щеки становятся