впалыми и серыми, глаза мутнеют. Кожа на костяшках пальцев, обхвативших веревки качелей, лопается и сворачивается. Ее ноги отталкиваются и сгибаются, отталкиваются и сгибаются, и она разрушается прямо на моих глазах, так и не оторвав от меня своего взгляда.

Что-то жаляще щиплет меня за тыльную сторону ладони, и я отшатываюсь от окна, просыпаясь от судорожного вздрагивания всего тела.

Рефлекторно я отдергиваю руку.

— Расслабься, Винни. — Мягкий голос Реми прорывается сквозь сон. Я моргаю, и жесткая линия его челюсти попадает в фокус. — Я просто вытаскиваю капельницу. Не надо тут зеленеть.

Жжение длится всего секунду, а затем он проводит по коже чем-то холодным, влажным и пахнущим спиртом. Я осознаю шорох моих простыней и ощущение его большого пальца на моем бедре, пересчитывающего звезды, несмотря на то, что он сказал мне, что все это реально. Что он видел ее.

Летицию.

И все же, мне нужно спросить.

— Ты действительно видел ее? — шепчу я.

Он поднимает взгляд от моего бедра. У Реми потрясающие глаза — зеленые, но такие яркие, что при правильном освещении они могли бы показаться желтыми — и я надолго теряюсь в них. Пока он не кивает.

— Я видел ее.

Слова звучат тихо, но уверенно, и несут в себе один захватывающий факт.

Может, Реми не такой уж и сумасшедший в конце концов.

— Ты знаешь, что она там делала? С Тейт?

Кусочков пазла слишком много, чтобы я пыталась их разобрать и связать воедино. Летиция. Тейт. Скалы. Смерть.

— Ничто из этого не имеет смысла, — бормочу я слабым, тонким голосом, и мне хочется попросить показать его Скорбящую Богоматерь — чтобы убедиться, что все это по-прежнему реально, — но я этого не делаю.

Теплые пальцы скользят по моему лбу.

— Тогда поговорим об этом позже. Спи, Винни. — А затем Реми повторяет мне то, что я сказала ему несколько недель назад. — Когда проснешься, тебе станет легче.

Но я вспоминаю тот сон, в котором смотрела на Летицию на качелях, как ее кожа становится тонкой, как бумага, трескаясь и сворачиваясь, и моя рука тянется к нему как раз в тот момент, когда он собирается отойти.

— Ты не мог бы... остаться?

Он делает паузу, склонив голову.

— Хочешь, чтобы я полежал с тобой, или типа того?

Как только эта мысль обретает словесную форму, она звучит пугающе.

— Мог бы ты... почитать мне? Совсем немного. Это помогает...

— Это помогает тебе понять, когда ты спишь. — Он дважды моргает, а затем начинает оглядывать комнату, барабаня пальцами по бедрам. — Хорошо, давай посмотрим, что у нас тут есть. — Он берет со стола Сая толстую, тяжелую книгу. Из нее во все стороны торчат разноцветные закладки, и Реми открывает ее на синей. — Он исследовал то, что со мной делали в Святой Марии... — Уставившись на страницу, он предупреждает: — Это дерьмо такое скучное, от него краска на стенах облупится.

— Мне все равно. — Я подкладываю руку под щеку, наблюдая, как он откидывается на пустое место рядом со мной. Он устраивается поудобнее, зажав спящего Арчи между нами. К его глазам не вернулась былая маниакальная дикость, но теперь в них читается какая-то тяжесть, его веки отяжелели, пока он пробегается взглядом по странице.

Но когда он открывает рот, то вовсе не для того, чтобы читать.

— Перес трахал тебя?

Я провожу ладонью по спине Арчи и задаюсь вопросом, изменило бы это что-нибудь. То, что Перес трахал меня. Сделало бы это меня порченым товаром?

— Нет, — отвечаю я.

Он переводит пытливый взгляд на меня.

— Кто-то из других Графов? Кто-то из парней твоего отца?

— Мой отец никогда бы не позволил никому из них притронуться ко мне. По крайней мере, до тех пор, пока... — Я замолкаю, потому что теперь это, наверное, уже не имеет значения. Выйти замуж за Переса вдруг кажется чем-то совершенно невозможным, и до меня доходит — по-настоящему доходит, возможно, в первый раз — что вот что значит быть Герцогиней. Что я занята. Присвоена. Снята с торгов.

Реми закрепляет эту мысль единственным вопросом, и его глаза вспыхивают, впиваясь в мои.

— Тогда чьи отпечатки пальцев в виде синяков у тебя на бедрах?

Я замираю, как каменная, рука застывает на изгибе спящей спины Арчи. Внезапно холод, который я раньше видела в его глазах, обретает смысл. Я плотно поджимаю под себя руки и ноги, как будто это может защитить меня от воспоминаний о Нике, нависающем надо мной, прокладывающем свой путь внутрь. Обхватив себя руками, я просто качаю головой.

Но Реми знает.

Я вижу это по тому, как закрываются его глаза, как пустеет лицо.

Он возвращается к книге. Откашлявшись, он начинает:

— Нейропсихиатрические методы стимуляции. Принципы и практика электросудорожной терапии. Часть первая...

Я не засыпаю.

Я погружаюсь в это, отчаянно ища передышки.

— Сукин... — ругательство звучит скрипучим шепотом, за которым следует мягкий глухой стук. Я переворачиваюсь и вижу, как Сай проскальзывает между простынями. Его лоб нахмурен, на губах застыла мрачная гримаса. Даже в полусне я узнаю этот взгляд.

Сай против Архигерцога.

Наши глаза встречаются в темноте, и он замирает. Перед тем, как он произносит слова, повисает напряженная секунда тишины.

— Я ненавижу твоего злоебучего кота. — Затем, неловко: — Тебе нужна вода? Еда?

Часы на другой стороне комнаты показывают 1:32. В маленькое окошко под потолком кирпичной стены не проникает ни капли света. Он без футболки, в черных шортах — только-только ложится спать.

Я качаю головой, отстраненно задаваясь вопросом, куда делся Реми. Я все еще слышу в голове его тихий, хриплый голос, цитирующий слова со страниц, но это, должно быть, было несколько часов назад.

Губы Сая сжимаются в тонкую линию, челюсть напрягается. Сначала я думаю, что это признак того, что он не верит мне насчет еды, но его взгляд метнулся вниз, к выпуклости моей груди, а затем обратно, — движение было настолько быстрым, что показалось мне непроизвольным. Его зрачки расширяются и сужаются.

Когда мой желудок скручивается, это тупое, потерянное ощущение, которое снова вспыхивает к жизни. Так же непроизвольно, как и его собственный взгляд, я опускаю глаза на его губы. Ночь вечеринки равноденствия у Баронов кажется прошедшей целую вечность назад, но я все еще помню, как он целовал меня — неуклюже, отчаянно и слишком напористо. Наверное, поэтому я думаю об этом сейчас. У меня так и не было возможности переварить это, разложить по полочкам, засунуть на задворки сознания как нечто неважное — разовое событие. Как странно думать о том, что эти губы касались моих,