на самом деле? Ничего. Ни кем был неизвестный. Ни находилась ли она в опасности. Ни что будет с Дейзи и Томом.

Все, что она знала, – это то, что если у нее есть хоть какой-то шанс вернуться к прежней жизни, то она сделает все, что ей скажут.

Глава 22

Я уже там, где мне и нужно быть. Там, где скоро окажется она.

Я съежился в дверном проеме, на самом видном месте, если кто-нибудь вообще побеспокоится поднять на меня взгляд. Но прохожим все равно – они стоят, опустив головы, не обращая никакого внимания ни на меня, ни на окружающий их мир. Погруженные в свою жизнь, в свои истории, они идут по улицам под неусыпным наблюдением моих уважаемых коллег. Там, где они становятся видимыми, на них сразу устремляются глаза, которые будут следить за ними до тех пор, пока они снова не исчезнут из виду.

Но здесь нет камеры, которая была бы направлена на меня. Разумеется, я заранее об этом позаботился. Я невидим. Здесь не на что смотреть.

Я смотрю в телефон, и мое предвкушение нарастает, пока я наблюдаю за маленькой зеленой точкой, ползущей ко мне по карте улиц Абердина. Она движется по Юнион-стрит, ее тянет по артериям прямо к больному сердцу этого города.

Ко мне. К моему сердцу, которое всегда принадлежало только тебе. Каждый его удар теперь направлен к справедливости.

Она почти здесь.

Ее собственное сердце, вероятно, бьется так же быстро, как и мое, а мысли крутятся вокруг этой бомбы замедленного действия.

Она не знает, что вот-вот должно произойти. И ничего не может сделать.

Глава 23

На стене мерцает падающий от телевизора свет. Движущиеся кадры из записи реальной жизни, действие которой давно прекратилось.

С тех пор, как потерял тебя, я провожу свои ночи именно так. Один, в своем доме. Иногда я наблюдаю за тем, как живут другие. Но чаще всего я смотрю на тебя, снова и снова. Я живу прошлым.

Интересно, будет ли мать Льюиса делать то же самое? Найдут ли муж и дочь Джен утешение в перебирании воспоминаний?

Мне страшно, что я начал забывать, как звучал твой голос. Как ты произносила мое имя. Твой смех. Твои вздохи. Твои крики.

Плакала ли ты? Звала ли меня по имени? Кричала ли?

Думала ли ты, что я тебя подвел? Было ли тебе страшно? Ненавидела ли ты меня в тот момент?

Или все случилось слишком быстро и ты не успела ни о чем подумать? Ни вздохнуть, ни закричать.

Я надеюсь хотя бы на это – хотя в том, что случилось, нет места никакой надежде – и что, несмотря на то, что все произошло быстро, ты все равно испытывала ко мне только любовь. Именно за это я цепляюсь больше всего. Я пытаюсь найти хоть какой-то проблеск надежды в этих мыслях.

Но они никогда не задерживаются надолго.

Мучить себя намного легче. Подпитывать свое чувство вины. Искать новые причины моего провала. Питать свой гнев.

Я ставлю запись на паузу. Твое лицо заполняет весь экран, и ямочка на твоей щеке так близко, что к ней можно прикоснуться. Я вспоминаю, как нежно пощипывал ее; как ты улыбалась, когда я целовал это место.

Я стискиваю свой живот, ощущая почти физическую боль. Как бы я хотел протянуть руку к экрану и заключить тебя в свои объятия.

По крайней мере, я нашел тех, кто отнял тебя у меня. Меня утешает, что вместо каждодневного просмотра записей только с тобой я смотрел и на них тоже. Двое из них уже осознали, что не смогли остаться незамеченными. Их видел я. Видела ты. Они поняли, что мы раскусили их.

Остался только один. Его время скоро тоже настанет.

И, может быть, тогда в мире наступит гармония. Справедливость восторжествует.

Я смотрю на твое застывшее изображение и больше чем когда-либо жалею, что не был рядом с тобой тогда. Мне так нужно снова ощутить твое теплое тело подле себя. Вдохнуть твой жаркий, сладкий запах.

Тепло, которое давным-давно остыло.

Запах, который я уже никогда не услышу.

Глава 24

В доме Билла Вебстера пахнет плесенью с легкой примесью мебельного полироля, потому что он никогда не открывает окна. Тем не менее он гордится тем, что поддерживает дом в чистоте и порядке. Так, как она раньше; так, как, он знает, она бы этого хотела.

Билл хранит запасную связку ключей в сером металлическом почтовом ящике, привинченном к тяжелой и дорогой на вид входной двери. Дорогой, но непрактичной – в ней даже нет отверстия для писем. А доступ к его почтовому ящику обеспечивает простая металлическая защелка. Вероятно, Билл считает, что никто и никогда не сочтет его настолько глупым, чтобы хранить там что-то сколько-нибудь важное.

Его сын, Саймон, приезжает в гости и остается на чай каждый вечер четверга. Он приводит с собой свою робкую жену Келли и их маленького, но непоседливого ребенка Брэндона, который уже вовсю пользуется нерешительностью своей матери – что вообще-то пугающе в таком юном возрасте.

И каждую неделю сын Билла делает одно и то же: притворяется, что проверяет почту, но на самом деле берет ключ, даже не проверив, открыта ли дверь отца. Он знает, что она будет заперта, потому что она заперта всегда. Так Билл заботится о том, чтобы она не смогла выбраться наружу. Скорее всего, у его сына где-то есть свои собственные ключи, но у него уже вошло в привычку просто брать те, что лежат в почтовом ящике, – настолько укоренившуюся, что он давно перестал проверять, не наблюдает ли за ним кто-то посторонний.

Так что он не замечает, как я смотрю.

Я проникаю в его дом в четверг утром. Сразу после того, как машина Билла выезжает с подъездной дорожки и они с женой направляются вверх по холму в сторону «Алди», в свой еженедельный продуктовый магазин. Чтобы пополнить запасы для семейного ужина. Каждый четверг в одно и то же время; это единственный раз за всю неделю, когда они покидают дом.

Ноутбук Билла оказывается на удивление современным. Слишком высококлассная техника для человека его возраста. Признаюсь, я не ожидал увидеть у него даже самый простой ноутбук. Максимум старый, пожелтевший квадратный монитор с отдельно стоящим громоздким блоком питания – если у него вообще оказался бы компьютер. Ноутбук стоит посередине небольшого письменного стола из полированного красного