в ней. Но этот проблеск надежды рассеялся уже давным-давно. Как и те немногие друзья, которые были у него вне брака. Парни давным-давно перестали звонить, а он и не заметил, как это произошло.

Он посмотрел на Триш. Она не сдвинулась с места с тех пор, как они припарковались, и сидела, уставившись куда-то вдаль. На ряды автомобилей; на многочисленные плакаты, оклеивающие стеклянные двери общественного центра Кэрнкри; на небоскребы за ним. И не было никакой возможности узнать, что творится у нее в голове.

А потом он посмотрел мимо нее, в окно. Его старый местный бар «У Мердо» находился выше по склону, за облысевшими кустами и низким деревянным заборчиком. Он мог даже видеть курильщиков, собравшихся снаружи. Джим, один из постоянных посетителей – настолько постоянный, что никто не осмеливался притронуться к его табурету в углу бара, – тоже стоял там, попыхивая сигаретой.

Этот парень был убежденный шотландец. С сильным абердинским акцентом. Да он бы голышом завернулся в сине-белый флаг, если бы его в таком виде пустили в паб, однако, несмотря на это, четыре года назад, когда они с Триш только переехали из Уитли-Бей, именно он пригласил Билла присоединиться к их столу. Даже несмотря на то, что Билл был «чертовым англичанином»; сопернические выпады быстро стали частью их шуток. И все это являлось частью той старой жизни…

Ему нужны были эти подшучивания. Обычный человеческий контакт. Это желание уже давно не отпускало Билла – завести легкий и простой разговор с кем-нибудь, кто мог разумно ответить или провзаимодействать с ним. Подумать только, так сильно хотеть чего-то, что другие считали само собой разумеющимся.

Билл взглянул на дверь «Алди». Наверное, у них еще достаточно продуктов, чтобы продержаться до понедельника… Он мог бы припарковаться на стоянке Мердо, сбоку от бара, – это достаточно далеко, чтобы люди не заметили сидящую внутри Триш, но и достаточно близко, чтобы он мог за ней присматривать…

Он покачал головой. О чем он только думает? Не может он так поступить.

Если бы Саймон и Келли узнали, что он вообще помышлял о том, чтобы оставить Триш одну – в машине возле паба, ради всего святого… А как он повезет ее домой после того, как выпьет?

Но находиться в доме изо дня в день, в изоляции, все равно что медленно задыхаться. Умирать рядом с женщиной, с которой когда-то он с радостью забаррикадировался бы от всего мира и которая теперь стала человеком, которого он не знал.

Теперь Триш была лишь оболочкой той, с кем он прожил свою жизнь. Воспоминания в его сознании все еще были свежи, но вот ее память со временем медленно, очень медленно – а в конце концов и полностью – была смыта забвением. Она погрузилась в его песок настолько глубоко, что никакие раскопки не смогли бы вернуть ее обратно. Но он старался. Боже, как он старался. Словно Триш была уже мертва. Мертва, хоть и сидела здесь рядом с ним.

Нет. Не станет он этого делать. Да и к чему? Он мог найти человеческую компанию дома, не подвергая Триш риску. Не оставляя ее одну в машине на парковке паба.

Он знал, что это неправильно. И чувствовал себя ужасно из-за этого. Но что еще он мог сделать?

Билл потряс головой, пытаясь избавиться от мыслей, кружившихся в его голове с такой скоростью, что они грозили свести его с ума.

Он заговорил, не оборачиваясь к Триш:

– Ну пойдем за покупками, любимая.

Но Триш продолжила смотреть прямо перед собой.

Глава 26

Билл сидел за своим столом, и единственным источником света в комнате был экран ноутбука.

Он говорил себе, что не должен делать этого снова, что он должен удалить эту штуку. И все же он снова застыл с занесенным указательным пальцем над клавишей, когда маленькая черная стрелка на экране подплыла к ярлыку.

Только один раз, последний. Ему нужно отвлечься. Триш плакала, когда он укладывал ее спать. Чтобы успокоить ее, потребовалась целая вечность. Он не хотел кричать на нее за столом. Он приготовил ее любимый чай, яичницу из двух яиц на тостах с маслом и грибы, пожаренные отдельно. Он все еще заботился о ней – из чувства долга, но не был уверен, что это еще можно было называть любовью.

За обеденным столом они сидели друг напротив друга. Не разговаривали, звучала только музыка, доносившаяся из радиоприемника на буфете. Он слишком устал, чтобы пытаться говорить с ней. Пробуждения в туалет прошлой ночью – сначала ее, а затем уже и его – не позволили ему снова заснуть, и он просто смотрел остаток ночи в потолок. Не мог отвлечься от того, что происходило у него в голове. Не мог игнорировать то, что он делал за ее спиной.

Теперь Триш ела как робот: лицо бесстрастно словно маска, движения скованны. Ничего не делая с яичным желтком, стекающим по ее подбородку, даже когда тот упал ей на грудь, накрытую бумажной салфеткой, которую он заткнул за ворот ее джемпера.

Билл убрал тарелки, не вступая в спор, когда она безмолвно отказалась выпускать из рук вилку и нож и ему пришлось попытаться вырвать их из ее пальцев силой. Ее физическая крепость никогда не переставала удивлять его.

К тому времени, как он вымыл ту посуду, которую смог, и вернулся к ней, она уже дочиста вылизала столовые приборы и сидела, положив руки на стол, сжимая вилку и нож так, словно была готова снова обедать. Никакие его слова не смогли убедить ее в том, что они уже поели. Даже чувство сытости, которое, как она признала, она ощущала, и все же она продолжала упорствовать. Она наотрез отказалась вставать из-за стола. Даже когда он пытался убедить ее, пообещав шоколад перед сном.

Она начала кричать, а потом и ругаться, используя слова, которые до болезни он никогда от нее не слышал за всю их совместную жизнь. Он вынес этот удар только благодаря терпению, которое тренировал изо дня в день.

Но потом в его глаз полетел нож.

Она угодила ему в бровь – кончиком ручки, но тем не менее это перебило последнюю нить его терпения.

Он бросился к ней, схватил за плечо гораздо грубее, чем намеревался, и, возвышаясь над ней там, где она и сидела, приблизил свое лицо к лицу Патриции. Его слюна даже попала на ее бледную кожу. А затем он понял, что делает, и отпустил ее. В ту же