подбородок, и я могу сколько угодно говорить себе, что делаю это просто для того, чтобы убедиться, что она все еще здесь — все еще полна стали и решимости, — но это ложь. Мой взгляд фиксируется на ее губах как лазер, и, сам того не желая, я ловлю себя на мысли о том, каково это — прижаться своими губами к ее. То, как я проснулся этим утром, когда ее кожа прижималась к моей, въелось в мою психику, затопив меня мыслями о плоти и жаре.

Бам!

— Бля, — говорит парень, врезавшийся в нас, одаривая нас укуренной улыбкой. Пиво выплескивается прямо нам на ноги. — Сорян, бро. Будь бодрячком!

Напряжение лопается, и мои руки сжимаются в тугие кулаки так, что бинты перекрывают кровообращение. Укурок съеживается, внезапно осознав, что связался не с тем медведем.

— Эй. — Твердые руки ложатся мне на грудь. — Побереги ярость для ринга.

Я перевожу на нее взгляд, раздувая ноздри.

— Точно. — Я дергаю подбородком в его сторону. — Съебался отсюда нахуй.

Он поспешно ретируется, оставляя нас вдвоем. Момент упущен — и слава богу. Всё за последнюю неделю выбило меня из колеи. Иметь Лавинию Лючию в качестве личного проекта — это одно. Но стать рабом пульсации в яйцах после долгих лет тщательного самоконтроля — совсем другое.

Бой перед нашим заканчивается звоном гонга.

— Готов? — спрашивает она, хватая сумку и запихивая туда бинты.

— А ты? — спрашиваю я, понимая, что для нее все это не просто ошеломительно. Это в новинку.

Она делает секундную паузу, словно обдумывая мой вопрос, а затем стягивает с запястья две фиолетовые резинки. Быстро разделяет волосы, захватывая пряди с обеих сторон, и сооружает два милых, но сексуальных хвостика. Закончив, она снимает свое безразмерное худи, оставаясь в черной майке. Мои глаза тут же опускаются к ее соскам, которые твердеют в то же мгновение, как более прохладный воздух касается ее кожи. Синяки отвлекают на себя внимание, но, когда она расправляет плечи и вскидывает подбородок, она гордо несет их на себе, выглядя на все сто как та самая Герцогиня, которой мы ее провозгласили.

Не говоря ни слова, она снова ныряет мне под руку, поигрывая пальцами с резинкой моих спортивных штанов. Впереди, проигравшего в предыдущем бою, находящегося в полубессознательном состоянии, выносят с ринга двое его друзей. Получив отмашку от рефери, я пролезаю сквозь канаты, затем наклоняюсь, хватаю ее за талию и поднимаю наверх.

На противоположной стороне ринга появляется мой противник, подныривая под канаты. Под его глазом красуется здоровенный, болезненный на вид синяк — достаточно свежий, чтобы стало ясно: сегодня он уже дрался. За один быстрый осмотр я подмечаю, что он правша, но бережет левую сторону. Подошвы его кроссовок стерты на пятках, а над коленом тянется длинный шрам. Пока я каталогизирую его слабости, в моей груди разгорается огонь. Это соревновательный дух, с которым я родился. Он вплетен в мою кожу, пульсирует в крови, и Лавиния была права, сказав мне приберечь его. Не только ярость, но и жажду, зреющую под моими мышцами, заставляя кровь гудеть быстро и горячо.

Я стягиваю футболку, обнажая торс. Толпа реагирует. Еще бы. Во мне двести двадцать фунтов рельефного совершенства. Зацепив пальцами резинку, я сбрасываю спортивные штаны, и по толпе прокатывается другой, более мягкий гул. Глаза Лавинии устремляются вниз, и до самых кончиков ушей меня обжигает знакомый стыд, но она не дает мне времени зацикливаться на этом.

«Наклонись», — одними губами произносит она.

Я хмурю брови.

— На удачу, помнишь? — Ее ладонь ложится мне на грудь и скользит вверх, пока не обхватывает шею.

Когда я подчиняюсь, она подается вперед и прижимается губами к пульсирующей точке на моей шее, задевая перегретую кожу. Между нами проскакивает электрический разряд, и я дотрагиваюсь до ее челюсти, потому что нахожусь на самом краю лезвия рассудка. Драться, трахаться — эти два импульса и так достаточно трудно распутать, даже когда ее губынемного прижаты ко мне.

Она отстраняется, одаривая меня ухмылкой, которая умудряется выглядеть одновременно милой и порочной.

— Разъеби его.

Толпа ликует, топая ногами, звенят колокола. Или это у меня в ушах звенит? Кровь заливает глаз, но я все еще вижу своего противника, распластанного на спине со стеклянными глазами. Решающим ударом стал классический апперкот. Он попытался сделать обманный финт, оступился и полностью раскрылся.

Кто-то хватает меня за запястье и поднимает мою руку в воздух, провозглашая победителем.

— Кулак Форсайта снова побеждает!

— Ты сделал это! — слышу я и резко оборачиваюсь. А вот и она — вся такая миниатюрная и с широко распахнутыми, шокированными глазами. — Охренеть, ты сделал это.

— Сделал. — На мгновение меня накрывает ужас, но он спадает так же быстро. Правда в том, что я даже не помышлял о том, чтобы слить этот бой. Это не в моей природе. С первого же замаха ко мне пришли все ответы. Как будто в моем мозгу рассеялись тучи, оставив меня с идеальным решением, и я уже тогда знал, что одержу победу. Я даже не в состоянии чувствовать себя виноватым из-за этого. Побеждать — это никогда не плохо. Побеждать — это то, что я делаю. Я настолько глубоко погружен в этот первобытный образ мыслей, что какая-то часть меня уверена: никто не сможет меня осудить. Особенно, когда я слышу, как зрители скандируют мое имя, а кто-то сует мне в руки конверт с наличными. Особенно, когда я трясущимися руками натягиваю толстовку через голову, лишь рассеянно принимая спешную помощь Лавинии.

— Сол высрет кирпич, — говорит она, когда мы выходим на улицу. Ночь теплая, шумная и слишком темная, чтобы разглядеть что-то большее, чем ее широко распахнутые от страха глаза. — А что, если он…

— Он не отправит тебя обратно. — Окрыленный победой, я чувствую, что это обещание мне по плечу. Я с силой хлопаю конвертом по ладони. — Я отдам ему это, а Реми докинет сверху толстую пачку. Мне это только что пришло в голову. Если ему нужна компенсация за его неприятности, то какая разница, верно? Деньги — это пыль.

Хмурая складка никуда не девается.

— Компенсация? Сай, послушай…

— Расслабься. — Я притягиваю ее к себе, смахивая пот с ресниц, и даже не пытаюсь сдержать широкую, волчью ухмылку. — Победителю достаются трофеи.

Она поджимает губы.

— Либо победа в бою превращает тебя в самоуверенного оптимиста, либо у тебя серьезное сотрясение.

Она ведет меня к машине, потому что у меня нет сотрясения, но меня определенно немного пошатывает. Тот парень точно нанес несколько хороших ударов. У меня все еще