в Убежище. Женщины там... ну, они были моей единственной поддержкой, когда меня держали взаперти. Я попросила об одолжении, и они выручили меня.

Он закрывает глаза и делает глубокий вдох. Я прекрасно понимаю, что его разочарование связано не только с тем, что я позвонила на Южную сторону. Оно связано с тем, что все в нашей жизни — это полная жопа, и он ничего не контролирует. Я понимаю. Я живу так уже несколько лет.

— Я сделала все возможное, чтобы обезопасить нас здесь, — говорю я ему. — И я думаю, за мотелем наблюдают солдаты Южной стороны. Но...

Но мы должны скоро вернуться домой.

Я не озвучиваю эту мысль, позволяя ей тяжело повиснуть в воздухе между нами, и не только потому, что знаю — он будет спорить. Я впервые подумала о башне как о доме и не почувствовала при этом чувства поражения.

— Ебаный ад. — Он скребет волосы. — Теперь мы будем у них в долгу. Вдвойне.

Убирая бинты, я бормочу:

— Потому что Ник там?

— Или был, — отвечает он, звуча так же несчастно при упоминании своего брата, как чувствую себя я, произнося его имя. — Надеюсь, Реми уже забрал его домой.

Вот вам и мысли о том, что слово «дом» приносит мне утешение.

— Кстати об этом, он написал. Реми, — уточняю я, пересекая комнату за телефоном, который я оставила на шатком столике. Я несу его обратно к Саю и сажусь на край кровати. — Я ответила и сказала ему, что мы в безопасности, но не стала рисковать, чтобы кто-то не обнаружил наше местоположение.

Он открывает сообщения и набирает серию слов и эмодзи, которые я не могу расшифровать. Ответ приходит почти мгновенно, такой же нечитаемый. Он бросает телефон поперек кровати, где тот отскакивает от пожелтевших простыней, бормоча:

— Нам нужно купить тебе телефон.

Я моргаю, глядя на него, не в силах осмыслить эту мысль. Мой собственный телефон? У меня не было ничего подобного уже много лет.

— Когда? — спрашиваю я, внимательно наблюдая за ним.

Его лоб морщится.

— Когда у тебя появится телефон?

— Когда мы сможем вернуться? — Я закатываю глаза. — Еще день? Два? Каковы правила этой идиотской концепции, по которой неудачники не могут войти в башню?

Сай тяжело сглатывает при этом слове. Неудачники.

— Три дня, — отвечает он, его глаза сужаются, когда он меняет позу.

Вздохнув, я уступаю в одном.

— Тебе это понадобится, чтобы подлечиться. Вернуть свои силы. — Хмурый, заторможенный взгляд, который он бросает на меня, заставляет меня улыбнуться. — Да, звучит знакомо, не так ли? Время для небольшой расплаты.

Он осторожно натягивает одеяло на голую грудь, уже выглядя наполовину спящим.

— Если ты принесешь мне суп и котенка, я свалю отсюда нахуй.

Сай — не единственный, кто вымотан, и я смотрю, как он проваливается в сон, его дыхание выравнивается, прежде чем я забираюсь под одеяло и делаю то же самое.

Я просыпаюсь в тихие утренние часы.

Должно быть, это сила привычки. В те времена, когда меня держали здесь, я спала вечером. Иначе мне приходилось слушать, как девушки в соседних номерах кричат и стонут, пока какой-нибудь дерьмовый клиент удовлетворяет с ними свою похоть. Но здесь всегда было тихо после двух ночи. Если я закрою глаза и притворюсь, что не чувствую запаха затхлых простыней, я почти могу представить, что нахожусь где-то в другом месте.

За исключением того факта, что я просыпаюсь под звук сердцебиения Сая под моим ухом.

Где-то ночью я, должно быть, перекатилась к нему в поисках тепла, потому что сейчас моя нога закинута на его бедро, рука покоится на его голом животе, пока я бессознательно зарываюсь в его грудь. Для такого накачанного парня спать, прижавшись к Саю, на удивление удобно. Не жестко, а утешительно твердо, и от него исходит жар.

Если он проснется в таком положении, он будет взбешен, но я даю себе несколько мгновений, чтобы с ужасом подумать о том, как отстранюсь, вернувшись в холодную пустоту на другой половине кровати.

Затем я приподнимаюсь вместе с его вздохом, его грудь медленно расширяется, и я понимаю, что он не спит.

Я вздрагиваю и отстраняюсь, отдергивая конечности и создавая между нами дистанцию.

— Мой косяк, — хриплю я, не в силах разобрать в темноте ничего, кроме очертаний его лица. — В этой дыре не хватает подушек, чтобы соорудить твой обычный периметр.

Его тихое «Забей» полно напряжения.

— Блин. — Я тру лицо рукой, прежде чем потянуться, чтобы включить лампу. — Я сделала тебе больно? Дай-ка я проверю твои ребра.

Когда я пытаюсь откинуть одеяло, он крепко сжимает его.

— Все нормально.

— Нет, не нормально. — Синяки ужасающие, и я все это время беспокоилась, что он сломал ребро или проткнул что-нибудь, сам того не зная. — Просто дай мне посмотреть.

Он награждает меня тяжелым взглядом, прежде чем отпустить одеяло и вжаться плечами в подушку. Я не позволяю глазам задерживаться на его теле, вместо этого сразу переходя к проблемной зоне. Осторожно дотрагиваюсь до особенно темного синяка, и он шипит.

— Блядь.

— Прости, прости!

Он держит руки на коленях, поверх одеяла, скрывая пах. Я прилагаю огромные усилия, чтобы не смотреть туда, и ищу отвлекающий маневр, пока проверяю остальные болезненные места на его торсе.

— Я тут думала...

Он с шумом втягивает воздух, когда я нажимаю ему на бок.

— Только завтра вечером.

Я бросаю на него раздраженный взгляд.

— Не о возвращении. Помнишь, как мы были в библиотеке в тот день, когда Перес зажал меня в угол? То, что ты сказал...

Над порезом на переносице у него залегает морщинка.

— Только мне позволено расстраивать тебя?

— Нет, Сай. — Я сердито смотрю на него. — Ты сказал мне, что мой удар — отстой.

Он фыркает.

— Вообще-то, если мне не изменяет память, я сказал, что ты бьешь как девчонка. Парень никогда бы не поджал большой палец.

Возможно, во время следующей проверки я нажимаю слишком сильно, заставляя его поморщиться.

— Суть в том, что я не сильна в этом. В драках.

Он кряхтит, отмахиваясь от моей руки.

— Физически, по крайней мере.

— И, — продолжаю я, удовлетворенная тем, что не навредила ему случайными объятиями, — если последние пара месяцев меня чему-то и научили, так это тому, что я прискорбно не готова защитить себя. — Я смотрю на его покрытую пятнами плоть и с горечью добавляю: — От кого бы то ни было.

Возникает долгая пауза, во время которой не слышно ничего, кроме его тяжелого дыхания. А затем он шепчет:

— Эй, — и наклоняет голову, чтобы заставить