знаете, он действительно удивительно душевно тонок для камердинера, хотя у него, конечно, есть свои амбиции, и в этом я могу ему помочь – хочу помочь, ведь вы знаете меня, Мари, знаете, как я всегда щедра к друзьям, мне для них ничего не жалко… это своего рода порок, если уж говорить правду.

– Если вы затеваете что-то с Мура, – опасливо замечает Мари, – я не уверена, что это разумно.

– Но ведь она получила награду, не правда ли?

– Кто получил награду? – переспрашивает мадам д’Онуа, не в силах скрыть своего раздражения тем, как внезапно Анжелика перескакивает с одного предмета на другой.

– Жена из сказки Шарля. Из «Синей Бороды». Она проучила мерзавца-мужа и в конце концов получила все, чего заслуживала! И если она потом дала денег своим братьям, так что же в этом дурного? Разве они не заслужили вознаграждения за ту службу, которую ей сослужили?

– Оставьте эти мысли, прошу вас. – Мадам д’Онуа чувствует, как в сердце закрадывается тревога. – Мы живем не в сказке. Сказки часто подчиняются логике сна: мы видим действие и его последствия, но это обман. Тут нет ничего, кроме желания рассказчика, чтобы все сложилось так, как ему угодно. Перро хотел смерти Синей Бороды, вот он его и убил. Помните, что сказал Корнель: «Но зрим себя порой мы в ложных зеркалах»? В жизни, уверяю вас, подобные истории заканчиваются совсем иначе.

Но подруга уже не слушает ее.

– Я вас не понимаю, – пожимает она плечами, внезапно чувствуя, что ей пора в постель, но надеясь получить еще немного поддержки. Она щекочет мадам Мяу под мягким подбородком, трется носом о ее нос. – Правду сказать, мне никогда не нравились пьесы Корнеля: такие тяжелые, мрачные. Послушайте! Пока жив мой муж, никаких радостей от жизни мне не видать. А он слишком крепок здоровьем, чтобы надеяться на скорый поворот судьбы.

– Говорю вам, я знаю, чем заканчиваются подобные истории, – говорит Мари. Голос у нее делается тверже, но тише: она явно не хочет, чтобы ее слышали дети. – Не заставляйте меня вспоминать то, что я похоронила на дне своей памяти. Пожалуйста. Я пытаюсь предостеречь вас для вашего же блага.

Только тут Анжелика понимает, что Мари намекает на свою историю с заговором против барона. Хотя это ведь не одно и то же, думает она, – ведь это было много лет назад, и Мари, насколько ей известно, не имела оснований опасаться за свою свободу, когда строила козни против мужа, а весь план обвинения барона д’Онуа в измене, поскольку тот выступал против королевских налогов, был, насколько она понимает, слишком сложным и не таким надежным, как простое убийство.

Однако Мари становится несколько раздражительной – да еще и дети тут, что тоже не вполне удобно, – поэтому Анжелика говорит себе: нужно просто найти другую конфидентку, которая не будет лелеять старые раны. Это обидно, но, к счастью для Мари, Анжелика великодушна.

– Час уже поздний, я вижу. Я доставляю вам неудобства, Мари.

– Вовсе нет, Анжелика. – Мари чувствует, что события выходят из-под ее контроля и со все нарастающей скоростью несутся к какому-то ужасному концу. – Я просто считаю, что, как друг…

– Я вижу, мадам Мяу нужно aux toilettes, и вы знаете, Мари, как я всегда восхищаюсь вашими диванными подушками, а потому, думаю, мне лучше уйти, не так ли?

Это весьма кстати для меня как для рассказчицы: ведь в это же время параллельно разворачивается другой сюжет, требующий нашего пристального внимания. Я собираюсь навестить мадам Анриетту де Мюра, которая сейчас поднимается по ступенькам к парадной двери, не подозревая о том, какая серьезная угроза над ней нависла.

Карета принцессы де Конти подвезла ее к дому всего несколько минут назад, и надо признать, что следы этого путешествия все еще видны на Анриетте: ее острый подбородок блестит, пудры на нем совсем не осталось, к языку прилип короткий светлый волосок. Колени у нее подгибаются, как у новорожденного теленка, парик съехал набок, и она возмутительно счастлива.

– Напрасно я боролась, – шептала принцесса ей на ухо, и от этого дрожащего дыхания каждый нерв в ее теле звенел. – Пожалуйста, не шутите со мной, Анриетта.

Но один лишь шажок в дверь – и комедия превращается в трагедию. В прихожей все не так: и температура, и тон освещения, и муж, граф де Мюра, стоит тут же – просто стоит – с видом гончей, ожидающей начала охоты.

Возможно, в какой-нибудь сказке вам встречался образ розы, чья жизнь становится зеркалом жизни другого человека? По мере того как с розы падает лепесток за лепестком, человек теряет силы, а с последним лепестком умирает. Любовь графа к Анриетте можно сравнить с такой розой. Было время, когда он безмерно восхищался своей женой – остроумной, образованной, хорошего рода, приятной в общении, чьи высказывания производили в Париже настоящий фурор, – и роза казалась совершенно безупречной. Но потом, с каждой принижавшей его остротой, лепестки стали опадать один за другим. Когда они не смогли зачать ребенка – и несомненно, это она оказалась бесплодной, с ее-то отсутствием материнского инстинкта и культивируемой злобностью, не говоря уже о спринцовках с вяжущими средствами, которые она использовала в прошлом в качестве метода контрацепции, – еще один лепесток, еще один… Когда граф нашел молодую любовницу, чье общество – округлые мягкие формы, ласковые слова – стало для него утешением, – еще лепесток. Когда он впервые ударил жену, разбив ей губу, а она не стала просить прощения, лишь скривила губы в своей обычной язвительной манере – еще лепесток. Лепестки опадали, и Анриетта начинала с ужасом понимать, что ее жизнь связана с этим цветком, и по мере того как он уменьшался, уменьшалось и ее чувство собственного достоинства, и сердце все сжималось и сжималось в груди. И вот наконец в последние месяцы она стала ходить вокруг этого растения на цыпочках, едва осмеливаясь дышать рядом с ним из страха потревожить последний лепесток, который, несомненно, станет ее концом.

И вот она видит, как этот лепесток опадает на пол.

Взбешенный граф впечатывает ее в стену и хватает за горло, хрипло рыча одно-единственное слово: «Сука, сука!» Его рука – настоящий крюк мясника, на котором и повисает Анриетта – задыхающаяся, издающая придушенные звуки, дергающая ногами, как марионетка. Обоих словно колотит одна и та же кошмарная дрожь, будто какой-то мощный поток бурлит и пылает в них – запрокидывает графу голову, заставляет дергаться руки и ноги Анриетты, сжимает пальцы все сильнее, все крепче, будто их единственная цель – сделать ее клетку как можно теснее.

Анриетте остается секунда до смерти, когда в прихожую с бесстрастным видом, слегка пригнувшись, чтобы не удариться головой о притолоку, входит Рейни.

– Если мне будет позволено