Шутка вышла ужасная, он тут же это понимает. Разве он не замечал – в церкви, в театре, – как она явственно съеживается в присутствии мужа? У него начинает подергиваться веко – неужели из-за кофе?

– Если я в чем-то и грешна, это не значит, что на моей совести лежат все грехи мира, – отвечает Анриетта (цитируя Атенаис), и улыбка у нее горькая, как кофейная гуща в чашке Шарля.

– Мне всегда кажется странным, – говорит мадам д’Онуа довольно холодно, потому что Перро огорчил Анриетту, – эти женщины ведь всегда друг за дружку горой, – когда хороший писатель порицает любопытство. Разве не оно дает пищу для нашего пера?

– Но нам надлежит помнить о Еве, мадам, – отвечает он.

(О Еве! Зачем было снова упоминать этот избитый штамп в таком обществе? Как увяло его так называемое остроумие, если ему ничего, кроме Евы, не приходит в голову!)

– Однако я должна признаться, что тоже никогда не понимала мораль этой сказки, как бы ни старались мне ее втолковать терпеливые священники, – замечает Мари – осторожно, поскольку, несомненно, ступает на скользкую почву: аббат уже слегка надулся. – Очевидно, мораль такова: нужно верить тому, что нам говорят. Не так ли, Шарль? А вы всегда верите тому, что вам говорят? Или это правило касается только женщин?

– Полагаю, все зависит от контекста, – отвечает Перро, с сожалением отступая и пытаясь разгадать ее намерения. – И от того, кто именно говорит.

– В Библии, насколько мне известно, сказано, что все женщины прокляты и обречены на родовые муки из-за любопытства одной женщины.

Шарлю делается не по себе. Глубины души Мари для него непостижимы, он заплыл слишком далеко. Зачем она затронула эту деликатную тему, зная, что случилось с его женой? Ее карие глаза вдруг перестают быть добрыми, становятся пугающе спокойными, безразличными. Но он же знает, какой за ними скрывается обширный, проницательный ум! И снова эта мысль: а что, если она донесет Рейни обо всем, что он скажет здесь? Он отмахивается от этой мысли. Отмахивается.

– Смею вас уверить, я никогда не сомневаюсь в Библии, – заявляет Перро, и в голосе у него проскальзывает сердитая нотка. – Любые сложности с ее толкованием, безусловно, проистекают из несовершенства нашего разума: мы видим словно сквозь темное стекло, по известным словам апостола Павла.

– «Не насытится око зрением», – с горечью цитирует аббат. – Екклесиаст, глава первая, стих восьмой. Мой собственный перевод с древнееврейского, разумеется. Любопытство лишь мучает, насытить оно не в состоянии! Перро, к его чести, когда писал эту мораль, вспомнил, что он христианин. Должен сказать, это редкость в подобных кругах.

– Полагаю, ваша бабушка не учила вас такой морали? – спрашивает у Шарля Анриетта, всегда старающаяся сменить тему разговора, когда он касается религии. – Я с трудом представляю, как вы, очаровательный младенчик, сосете палец, и тут бабушка заводит сказку: «Жил-был один кровожадный убийца…»

– Да сказка ли это, строго говоря? – нерешительно спрашивает Шарлотта-Роза. Она не уверена, стоит ли ей привлекать к себе внимание. Но она весь день работала над своей первой волшебной сказкой, пытаясь проникнуть в тайны ремесла, и теперь искренне недоумевает.

– В ней есть волшебный ключ! – восклицает Телесилла, всегда знающая правильный ответ. – Это магический элемент, не так ли, кузен?

– Да, нечто в этом роде, – отвечает Анриетта, как всегда резко.

– Но не лишнее ли это? Мне пришло в голову, что эта сказка вполне может являться метафорой родов, с понятным страхом девственной невесты перед брачным ложем. Окровавленный ключ мужа… очень трудно уйти от довольно вульгарной интерпретации этого образа. И все прочие жены, умершие оттого, что он открыл их замки…

Перро чувствует, как все удаляется, расплывается… Обнаженное чувство. Внезапно почувствовав, что ему нужно сесть, он срывает синюю бороду и опускается на диван – расстроенный и уязвленный.

– Я понимаю ваши опасения, дамы! Это первый вариант, и мне предстоит еще много работы. Я принял к сведению ваши замечания и буду работать над моралью.

– О, не слушайте, – думаю, эта сказка станет последним криком моды, – говорит Анжелика, щедрая на похвалу. Сняв подвенечное платье, она поправляет съехавший набок бюст и приглаживает пальцами парик, а затем делает глоток кофе с молоком и тремя ложками сахара. – Думаю, то, что вы написали, произведет фурор, Шарль, право же! Это так жутко! И такая приятная развязка, не правда ли, – мужа закалывают шпагой, а жена получает все его деньги!

У Анжелики выдалась неудачная неделя, но этот обнадеживающий рассказ придал ей немного сил.

После прохладительных напитков на сцену выходит Шарлотта-Роза де Ла Форс. В этот вечер она дебютирует со сказкой «Персинетта», которая позже будет опубликована в ее книге 1698 года «Les Contes des Contes» («Сказки сказок») и приобретет известность как ранняя версия той сказки, которую вы, возможно, знаете под названием «Рапунцель». В этот вечер Шарлотта удивительно хорошо держится, несмотря на шепотки. В этой жалкой истории с Бриу есть, при всей той неловкости, которую Шарлотта-Роза ощущает в обществе, что-то странно обновляющее. Вначале она думала, что сердце у нее разбито, но потом поняла, что это не так, и теперь чувствует почти удовлетворение от своей собственной импульсивной глупости. Сплетни, надеется она, рано или поздно превратятся в легенду. Теперь у нее есть собственная тайная история, опыт, приключения, о которых можно рассказать.

И, зная теперь, что никакой принц никогда не спасет ее от тоскливой жизни фрейлины (такая надежда всегда была не более чем воздушным замком), Шарлотта-Роза втайне решила, что должна найти спасение с помощью своего пера. Зачем отказываться от романтики, к которой она так склонна? Или, вернее, так: она откажется от нее в жизни, но не на бумаге.

Шарлотта-Роза просит Анриетту стать Персинеттой.

– О, пожалуй, я несколько излишне саркастична для такой роли, дорогая Шарлотта-Роза, – отвечает та.

– Но это же принцесса, которая все время скучает! Вот вам длинный парик с косами, наденьте, пожалуйста! О, вам к лицу!

Мадам Мяу вырывается из рук Анжелики и пытается ухватить конец косы коготками, словно золотую птичку.

– Злая фея у нас, полагаю, есть, – замечает Шарлотта-Роза, – а вот прекрасный принц, кажется, где-то запропал.

Этот самоуничижительный юмор вызывает бурный смех собравшихся: в такой отсылке к недавним событиям есть что-то успокаивающее.

– Может быть, аббат Котен, – предлагает Телесилла без всякой задней мысли: хоть в аббате никто, включая ее саму, не заподозрит ни малейшего сходства с принцем, но на днях она посмотрела спектакль по последней пьесе Мольера и сочла его сущим издевательством. (Ей пока еще не приходило в голову, что и она сама тоже стала мишенью сатиры. Как редко, о читатель, зрители узнают себя!)

Правда, по возвращении домой Телесилла, не удержавшись, написала дюжину длинных писем с кратким изложением основных