ценит ее салон, ставший за последний год маленьким пятном света в его жизни. Теперь, когда ему кажется, что над салоном нависла угроза, он чувствует это с особенной остротой. Книга – великолепное издание недавнего романа анонимного автора «Принцесса де Клев» (автор – женщина, полагает Перро, и ему очень хотелось бы выслушать догадки Мари на этот счет), кажущегося освежающе новым в своем реализме и психологической глубине. Он надеется, что Мари останется довольна.

Затем он возвращается домой и как-то незаметно засыпает на кровати скверным, беспокойным сном, а потом просыпается с мутной и тяжелой головой, полностью одетый. Синяя борода, лежащая рядом на подушке, словно образует гигантское бледное лицо. Перро ахает. Может, он еще спит? Но нет – вот он, кусок меха, зачесанного против шерсти, с отверстием для рта, похожим на рану от удара ножа. Мех выкрашен синей краской, к нему пришиты завязки из голубой ленты. Его сон, сбывшийся наяву. Когда часы показывают шесть, Перро вскакивает на ноги и, плеснув в лицо холодной водой, зовет карету.

В салоне собирается публика, и всем в глаза бросается отсутствие Бриу, зато Шарлотта-Роза здесь. Зубы у нее сжаты, на лице вызов, в походке чувствуется непривычная решимость. Никто не упоминает об аннулированном браке, хотя все, конечно, уже слышали о нем.

Аббат сегодня очень молчалив и сидит с подавленным видом, внутренне кипя от гнева. В утренних газетах написали, что над новой пьесой Мольера смеется весь Париж, но он еще не знает, насколько серьезен нанесенный ущерб. Не идти же на «Ученых женщин», в самом деле, – на него все зрители будут таращиться! Или лучше сходить… Инкогнито… Но нет, он не может перестать прокручивать эту пьесу в воображении, и выходит еще хуже: он сам придумывает все обидные слова, все остроумные рифмованные выпады. Да уже само название – «Ученые женщины»! Должно быть, связь с этим салоном принесла ему такую дурную славу! Посещая его, аббат проявил излишнюю любезность, и его искреннее желание развлечь и просветить этих милых дам извратили и обратили против него! Не побывали ли все они на спектакле, не хихикали ли предательски, не аплодировали? Мешки под глазами аббата повисают, будто изъеденные молью театральные занавесы, готовые вот-вот распахнуться перед финалом трагедии.

Появляется мадам де Мюра, снимает свой красный капор и берет предложенный ей лимонный шербет. Прибывают и другие лица, незнакомые Перро. Принцесса де Конти зажигает трубку, дрожащая рука выдает ее эмоции, а когда она затягивается, ноздри у нее раздуваются. Письмо пока не всплыло, и она старается не думать, где оно сейчас. Здесь, в салоне, она среди друзей и даже выступает их покровительницей в некоторых случаях: имя ее отца – надежная защита. Наверняка письмо просто завалилось в какую-нибудь щель, за какой-нибудь шкаф? Однако же принцесса не стала писать новое, а решила на сей раз поговорить с Анриеттой напрямую – как-то припереть ее к стенке, хоть на минутку, и донести до нее свои пылкие чувства.

– Анриетта! – говорит она. – Вот радость! Надеюсь, сегодня мы услышим еще одну вашу сказку? В последние недели мне очень недоставало вашего освежающего остроумия.

– В таком случае я постараюсь восполнить эту нехватку, – улыбается Анриетта, но тут же резко опускает взгляд, чтобы не смотреть в полные тоски глаза принцессы.

– Это вам, – говорит Шарль Мари, улучив минутку, и протягивает ей подарок, который она тут же разворачивает. – Пустячок. Не удивлюсь, если у вас она уже есть. Или вы и есть тот самый аноним и я сглупил! Но, читая эту книгу, я невольно думал, как приятно было бы обсудить ее с вами и выслушать ваше мнение.

Мари замечает за Шарлем способность смотреть так прямо, в упор, будто в комнате, кроме них двоих, никого нет. От его глаз разбегаются теплые лучики морщинок. В голове у Мари мелькает мысль: его жена, должно быть, считала себя счастливицей. Скорее всего, он уже подыскивает новую жену – мужчины его положения обычно так и поступают, – но с ней явно не флиртует. В глазах закона она все еще замужем за бароном, и даже если бы не это – Шарлю наверняка нужна невеста помоложе, не такой испорченный товар, как она. Его жест выглядит трогательно платоническим.

– Благодарю вас, Шарль, – отвечает Мари с улыбкой, и Шарль чувствует, что его словно окутывает мягкий свет ее доброго расположения. – Вы щедрый друг. У меня еще нет этого издания, но я о нем наслышана. Вы очень добры, мы непременно обсудим роман весьма детально!

– От души на это надеюсь.

– А теперь у нас есть кофе с молоком для тех, кто желает попробовать! – объявляет мадам д’Онуа, обращаясь к собравшимся. – На вид он довольно мутный, но это новая мода, если верить «Le Mercure galant». Шарль, не могли бы вы сегодня начать вечер своей сказкой? Другие рассказчики что-то запаздывают.

– Сочту за честь, Мари, – отвечает Перро, нерешительно делая глоток горького, непрозрачного варева.

Анжелику приглашают на роль юной невесты, что, похоже, доставляет ей удовольствие: можно будет надеть свадебное платье из сундука с костюмами.

– Чем чаще, тем лучше, не правда ли? – шутит она. Сам же Перро надевает гротескную синюю бороду и размахивает саблей. Но ему не по себе. В крови по-прежнему бурлит тревога, теперь еще и с примесью кофеина. Он должен был как-то предупредить Мари, коли уж выпал случай поговорить с ней напрямую, не правда ли? Вот только что, если она и есть «муха»? А если нет? Что, если здешним женщинам действительно грозит опасность быть изгнанными из города, как та актерская труппа, или сосланными в какой-нибудь ужасный монастырь за много миль от Парижа?

Шарль замечает, что произносит свой текст с довольно неуместным восточным акцентом. Его слегка потряхивает. Однако все с первых слов начинают смеяться, и сказку принимают хорошо. Когда раскрывается секрет маленькой комнаты, раздается возглас неподдельного ужаса, а когда Синюю Бороду убивают, это вызывает бурные аплодисменты. Рифмованная мораль, однако, не вполне удалась, Перро и сам это понимает. Поскольку зал ожидает от него подобных поэтических изысков, он предлагает вниманию публики оба варианта, но при этом с извиняющимся видом пожимает плечами.

– Как вы думаете, которая из двух подойдет лучше? Я написал их только вчера вечером и, признаться, не вполне уверен, что верно ухватил мораль.

– Вторая – дешевая и мерзкая ложь, и вы сами это знаете, – тут же резко отвечает Анриетта, слишком торопливо от волнения. – Вы считаете нас всех придирами и ворчуньями, Перро? Или, не дай бог, потаскухами? Или базарными торговками?

– Да, – принимает он удар. – Я так и думал: эта, пожалуй, не годится. Вы правы. Хотя мне всегда представляется, что вы, Анриетта, дома