в темноту и прокручивал в голове план. Прикидывал, сколько времени уйдёт на каждый шаг, кто где встанет, кому выходить первым, а кому быть на подстраховке…

Место под добычу тоже придумал. Не у Дудника и не в сарае у карьера: о сарае знают и Платон, и Игнат, и Нина с Зиной. А в самом карьере, в промоине под обвалившимся краем. Антось приметил её ещё в ту ночь, когда мы там отсиживались после ремонтного двора. На первое время сойдёт.

В общем, самочувствие с утра было так себе.

— Значит, так, — заговорил я вполголоса, когда мы отошли от мастерской. — До дороги минут двадцать. Занимаем позицию до шести и ждём машину.

— А если не появится? — уточнил Тарасов.

— Если к десяти её не будет — уходим.

— Вчера ж говорил: сначала смотрим, — напомнил Гена. — Чего передумал-то?

— Не хочу смотреть вслед машине, если в ней окажется нужное нам имущество. Но что внутри, по-прежнему не знаю. Брать будем только то, что нам нужно.

Гена хмыкнул, но спорить не стал.

— Ладно. Как делаем?

— Встаём за поворотом дороги к насыпи, у старой будки. Со склада нас не видно — ни от ворот, ни с вышки. Антось выходит на дорогу и тормозит машину. По-немецки: огня попросит или ещё что, по обстановке. Как только водитель отвлечётся, Миша берёт его через пассажирскую дверь, я — с водительской. Если в кабине солдат — я страхую. Семён и Гена — слева, за забором. Фрол — справа, в кювете. Снимаем водителя — открываем кузов и смотрим, что везёт. Берём инженерное: тол, шнур, взрыватели. Патроны — если ящики лёгкие. Остальное бросаем. Машину — в кювет: мол, была авария…

— Слишком заметно, — хмыкнул Гена. — Командир, может, машину всё-таки возьмём? А по пути придумаем, где её прятать.

— Нет. Берём, что нужно, и уходим пустырём вдоль насыпи. Потом к карьеру, в промоину. К Дуднику с грузом не идём.

— А если в кузове охрана? — Тарасов смотрел прямо перед собой.

— Тогда первый выстрел — мой. Ты держишь правый борт, Гена — левый. Семён отходит первым, с грузом. Фрол страхует из кювета.

— А если из караулки выйдут? — Антось вынул трубку изо рта.

— До ворот метров двести пятьдесят. За поворотом нас не видно, но выстрел услышат. Поэтому стреляем, только если совсем припрёт. Поднимут тревогу — у нас минуты три, может, четыре. Грузимся за полторы. Не успеваем — бросаем лишнее и уходим. Жизнь дороже этих ящиков, сами понимаете.

Вопросов больше не было. Постояв ещё с минуту, я скомандовал:

— Пошли.

Шли дворами, огородами, через пустой проулок. До пустыря добрались минут за двадцать. Я шёл первым, Тарасов — за мной, остальные гуськом, в пяти-шести шагах друг от друга. У края заросшего участка я остановился и показал рукой: сюда. Все опустились в бурьян, стоявший по пояс, и замерли.

Место я присмотрел ещё вчера, пока мы лежали на склоне. До поворота дорога шла прямо. У самой будки её закрывали развалины, бузина и остатки забора из гнилых жердей. Дальше, к насыпи, начиналось открытое место — Антось вчера правильно сказал: там за машиной не пойдёшь. Вдоль обочины тянулся кювет глубиной в полметра, с глиной на дне.

Все заняли оговорённые места. Мы с Тарасовым легли за кучей битого кирпича у будки: сквозь пролом можно было наблюдать за дорогой до самых ворот. Антось устроился на невысоком холмике у обочины. Со стороны склада он выглядел местным, который кого-то ждёт.

Потом мы ждали.

Ожидание всегда было самым паршивым занятием на свете. Лежишь в мокрой траве, мёрзнешь как собака, локти затекают, а делать больше нечего — только смотреть и слушать. Слушать, как просыпается город…

Где-то далеко прокричал петух — наверное, последний петух в Минске, остальные давно пошли в суп. Потом зашаркала метла: дворник мёл мостовую. Потом за домами заплакал ребёнок. Потом — гудок. Паровой, заводской.

Я лежал и смотрел на дорогу. Пустая, с колеёй посередине, заполненной водой. Дождя не было, но воздух стоял такой влажный, что рубаха под курткой давно стала липкой. Пальцы на ногах онемели. Я пошевелил ими в сапогах и выдохнул: хотя бы двигаются.

Тарасов лежал рядом и не шевелился. Я вообще не слышал от него ни звука — ни вздоха, ни шороха.

В восьмом часу на дороге показались люди. Двое мужиков в рабочих куртках, с котомками за спиной, шли со стороны города. Прошли мимо Антося, который стоял у обочины и вертел в пальцах трубку, даже не глянув в его сторону. Один буркнул что-то второму, тот хмыкнул. У ворот их пропустили, и оба скрылись за забором.

— Рабочие, — прошептал Гена из-за забора. — На погрузку, что ли?

— Может, это и есть люди, которых вчера обещали за тяжёлым, — ответил я. — Ждём.

Без девяти восемь послышался мотор. Сначала далёкий, потом всё ближе. Я приподнялся на локтях, Тарасов — тоже. Со стороны насыпи, из-за поворота, выкатился грузовик — «Опель-Блиц» с брезентовым верхом и закрытым бортом. Ехал он медленно: то ли водитель ещё не проснулся, то ли берёг подвеску — дорога здесь была паршивая.

Грузовик прошёл мимо Антося, и тот даже не повернул головы. Потом мимо нас, в десятке метров. Кабину я разглядел и без бинокля: там сидел только один человек.

«Солдат? Гражданский?»

Других людей в кабине не было. Значит, грузить будут те двое, что прошли пешком.

Машина доехала до ворот и остановилась. Часовой открыл створку, и грузовик нырнул за забор.

— Один за рулём, — прошептал Тарасов. — Больше в кабине никого.

— А в кузове?

— Не разглядеть. Брезент опущен.

— Ждём.

Минуты тянулись. Я лежал и считал. Минут через двадцать со стороны склада донёсся рёв мотора — машину, похоже, подавали задом к площадке. Потом лязгнул борт. Ветер тянул от склада, и доносились голоса, даже смех, но слов было не разобрать. Грузили.

Ещё минут через сорок всё стихло.

Антось на своём холмике поднял руку: ворота открывают. Я махнул ему в ответ — готовы. Он неторопливо спустился к дороге и зашёл за поворот, к крайнему столбу старого забора.

Грузовик выехал из ворот и покатил к повороту. Медленно… да так, что у меня почему-то натянулись нервы, хотя не сказать, чтобы я прямо волновался.

Я лежал в траве и смотрел, как он приближается.

Сорок метров. Тридцать. Двадцать.

Машина обогнула будку и скрылась от склада. Мы с Мишей переместились к другому краю развалин. Антось шагнул на дорогу и замахал руками: мол, остановись. Водитель и без того сбросил скорость на повороте, а теперь затормозил.

— Что случилось? — крикнул он по-немецки