— Что там?

— Сам посмотри… это… полный п…

За дверью был короткий коридор, метра три, не больше, упиравшийся в ещё одну дверь. Судя по лицу Антося, то, что за ней, мне бы не понравилось.

Я толкнул дверь и шагнул в маленькую комнату. Стол, сейф, пара стульев, кровать.

На столе — наполовину пустая бутылка шнапса, кружка, тарелка с объедками. На кровати в углу — двое. Мужчина — пожилой, седой, в расстёгнутом кителе фельдфебеля. Спал, раскинув руки, и храпел. Рядом — девушка, совсем молоденькая, лет восемнадцати, в расстёгнутой блузке.

Она не спала. Лежала, уставившись в потолок, и, когда дверь открылась, повернула голову.

Я заметил синяки у неё на шее и на запястьях…

Я приложил палец к губам и подошёл ближе.

— Тихо. Мы не немцы, — сказал я по-русски. Китель на мне говорил обратное, и она смотрела на него, а не на меня. — Как тебя зовут?

Она открыла было рот, но тут же закрыла. Потом всё-таки прошептала:

— Катя… Лопухина.

Лопухина…

— Игнат — твой отец?

Она кивнула.

— Он знает, что ты здесь?

Она замотала головой.

— Нет… Он меня к тётке отправил. А этот вчера опять велел прийти. Сказал: не приду — отца в лагерь, и мать тоже… — Она запнулась. — Вы знаете папу?

— Знаю. Идти можешь?

Она медленно села на кровати. Одеяло сползло, блузка съехала с худого плеча. Катя торопливо подобрала одеяло и прижала к себе.

Мюллер храпел. От него несло шнапсом. На ремне у него висела кобура. Я отстегнул её и забрал пистолет — «Вальтер».

— Одевайся. Уходим.

Она кивнула и начала собираться — медленно, неловко, путаясь в пуговицах. В комнату заглянул Антось.

— Это она? — спросил он тихо.

— Она. Игнатова. Помоги ей. И сразу выводи за ворота, ждите у забора.

Антось снял куртку и накинул ей на плечи. Катя вздрогнула, когда его рука коснулась её плеча, но не отстранилась.

Я вышел во двор. Фрол заканчивал подготовку подрыва. Отобранное для нас имущество лежало у двери отдельным свёртком.

— Фрол, сколько на подрыв?

— Несколько минут на отход. Только не мешкайте, командир.

— Хватит. Мы уходим, ты поджигаешь последним и бежишь следом.

— Понял.

— Миша! — окликнул я Тарасова, выходившего из склада с мешком. — Мюллер в комнате за караулкой, пьяный. Как Антось выведет девчонку — подопри дверь, чтоб не вышел.

— Мюллер? — Тарасов посмотрел в сторону караулки. — Тот самый?

— Тот самый.

— А не проще убить? — Тарасов всё смотрел на дверь караулки.

— Нет.

— Почему⁈

Я глянул на ворота. Антось как раз вёл Катю через двор, придерживая под локоть.

— Он нас не видел, оружие я забрал. Возвращаться к нему ради мести не будем. Катю уводим.

— А потом он за ней придёт. Или за Игнатом.

Я помолчал. Надеяться на то, что Мюллер захочет скрыть свой позор, было удобно. Но даже если он промолчит, про Катю могли рассказать другие.

— Поэтому Игната с семьёй надо прятать. Я не знаю, что Мюллер наговорит, если выживет.

— А если его взрывом накроет?

— Значит, накроет. Караулка далеко от склада — может, и устоит. Спасать его я не собираюсь. Но и резать не пойдём. Игнату скажу, как было.

Тарасов посмотрел на меня долгим взглядом, потом кивнул и пошёл к караулке. Через минуту вернулся.

— Готово. Доской подпёр.

Я оглядел двор. Всё было готово. Выглянул за ворота: дорога пустая. Антось с Катей ждали у забора.

— Чисто, — сказал я. — Выходим.

Все потянулись за ворота. Семён вернул мне автомат. Фрол задержался у двери склада. Я ждал его, то и дело оглядываясь на дорогу. Наконец старик подхватил свой свёрток и махнул мне: всё. Теперь оставалось только уходить.

Фрол побежал. Я — за ним.

Мы бежали пустырём к развалинам будки. Там пришлось остановиться: забрать спрятанную добычу и разложить по вещмешкам то, что принесли со склада. Свою одежду я пристроил сверху, под лямки.

Грузчики лежали там, где мы их оставили. Тот, что с расцарапанной щекой, извернулся и поднял голову.

— Возьмите нас! — прохрипел он. — Нас же первыми и возьмут! Скажут: видели и молчали…

Он был прав. После того, что сейчас рванёт, немцам будет всё равно, кто тут связан, а кто нет. Для них эти двое — те, кто пропустил диверсантов к складу.

— Развязать, — бросил я. — Бегут с нами. Семён, они на тебе.

Немца оставили как есть.

Дальше — к насыпи. Бежать было тяжело: под ногами мокрая трава, бурьян, кочки. Вещмешок с патронами бил по спине при каждом шаге. В одной руке у меня была связка из двух карабинов, в другой — МП-40. Ещё два карабина нёс Гена. Я старался не сбиться с ритма. Антось почти тащил Катю под руку. Она спотыкалась, но не отставала.

А потом рвануло.

Сначала — один удар. Глухой, тяжёлый, будто кто-то хватил кувалдой по пустой бочке, только бочка была размером с дом. Земля толкнулась в ноги, волна ударила в спину, и мы все попадали в траву.

Я успел обернуться. Воздух над складом полыхнул оранжевым, стена лопнула, и кирпич полетел наружу. Я видел, как куски описывают дугу на фоне неба.

Крыша склада исчезла в дыму.

— Не поднимаемся! — Я прижал голову к земле. — Лежим!

Потом затрещало — сначала редко, потом всё чаще, будто кто-то палил очередями. В огне рвались патроны. Следом грохнуло ещё раз, коротко и зло. Может, гранаты. Может, мины.

А над складом поднимался столб дыма. Чёрный, густой, с рыжими просветами внутри. Он закручивался воронкой и разрастался, затягивая небо. Огонь жрал всё, что осталось внутри: дерево, солому, ящики. Треск стоял непрерывный, и каждый новый хлопок выбрасывал сноп искр, которые взлетали вверх и гасли на высоте…

Глава 17

Земля подо мной вздрагивала — хотя отбежали мы уже прилично.

Грохнуло ещё раза четыре, слабее. Над головой прошуршало что-то тяжёлое и шлёпнулось в землю метрах в тридцати. Кирпич, судя по звуку. Я перевернулся на спину и приподнялся на локте.

— Все живы? — прохрипел я. — Миша?

— Жив, — отозвался Тарасов откуда-то слева.

— Фрол?

— Тут я, тут… — старик поднялся из бурьяна, прижимая к груди вещмешок. — Ну и шарахнуло…

— Гена?

— Цел. — Сидоров стоял на колене, придерживая связку карабинов, и оглядывался по сторонам.

— Семён?

— Здесь. — Путеец выбрался из травы, поправляя мешок на спине.

— Антось?

— Тут. — Он поднимался чуть впереди, грязный, мокрый, в одной рубахе. Рядом приподнялась Катя, всё ещё кутаясь в его куртку. Лицо белое, глаза огромные. Но цела.

Чуть поодаль поднялись и рабочие. Точнее, поднялся один — тот, что пониже, в кепке. Второй, с расцарапанной щекой, встать сам не смог: подвернул ногу, пока бежали. Напарник