в одиночестве. На вкус еды одиночество не влияло, на скорость трапезы тоже, так что с практической точки зрения потерь не наблюдалось. Тем не менее я дважды посмотрел на дверь. Зачем? Да Фрейд его знает.

Времени до седьмого урока оставалось прилично, и я достал из внутреннего кармана талоны. Подписать сейчас, сегодня-завтра раздать через старосту и одной заботой класрука меньше.

Три листа, размеченных для разрезания. Сверху каждого талона — герб, номер и срок действия. Ниже — фамилия ученика и основание. В прошлый раз такие же бумажки мне подсунула Варя, и я подмахнул их не глядя. Она тогда еще старательно не произносила вслух двух слов, набранных в последней графе мелким казенным шрифтом.

Теперь я эти слова прочитал. На каждом листе. И один из них задержался в моих руках дольше прочих.

Орлов Константин. Малообеспеченная семья.

Кеды, зашитые суровой ниткой и густо замазанные клеем. Толстовка с вытянутым воротом, одна и та же изо дня в день. Носок с дырой на пятке, выставленный сегодня на всеобщее обозрение. И реплика Вари, произнесенная едва слышно, и понятая мной со скоростью дорожного катка.

У него других нет.

Обида — вероятность девяносто семь процентов. Причина — смех одноклассников. Метод решения — поговорить с весельчаками. Версия стройная, самозадание выдано, дедлайн назначен.

Молодец, Роман Дмитриевич. Садись, два.

— Психо. Правка к самозаданию.

[ Слушаю.]

— Критерий выполнения заменить. Смех не имеет значения. Новый критерий: помочь Косте добыть обувь. Способ… – я задумался. — Любой, не унижающий получателя.

[+1 к Эмпатии. Критерий изменен. Награда прежняя: Ноль.]

Глава 19

Последней из школы уходила уборщица с первого этажа. Даже из учительской я слышал, как она гремит ведром у гардероба, выговаривает кому-то по телефону насчет некупленной картошки и возится с замком. Потом входная дверь щелкнула, и звуки закончились.

Все. Здание опустело.

И я в нем один!

Максимально непривычно для человека, девять лет проведшего под неусыпным надзором. Обычно надо мной коршунами нависали санитары со шприцами успокоительного наготове, а теперь в моем распоряжении оказались три этажа, больше двух десятков кабинетов, спортзал со всем инвентарем, столовая и музыкальный класс с пианино. Пианино, правда, стояло запертое, но сам факт.

Я прошелся по коридорам, никуда конкретно не направляясь. От торца до торца выходило сто двадцать шесть шагов. Обратно почему-то больше. Эхо в рекреации возвращалось примерно через полторы секунды — я хлопнул в ладоши и проверил. Ночные лампы горели через одну, и в их свете стенды с грамотами напоминали объявления о розыске.

Хорошо мне или как-то иначе, определить я не сумел. Ни вожделение, ни чувство родственных уз для данной ситуации не годились.

Впрочем, разгуливать до утра в мои планы не входило. Имелось дело.

Про подношение я не забыл. Бор выдал инструкцию коротко и без пояснений: в первую ночь — хлеб с солью, чтобы у жильцов не возникло вопросов. Кто такие жильцы, он не уточнил, а я решил не переспрашивать. Но в мире, напичканном магией и различными невыдуманными сущностями, лучше не рисковать. Не то откусят голову — куда я потом есть буду?

За солью я спустился в столовую. Солонки стояли ровным строем, как новобранцы на смотре, и в каждой белело граммов по пятьдесят заветного порошка. Я отсыпал горсть из крайней. Недостачу такого масштаба не заметит даже самая бдительная повариха.

С хлебом вышло сложнее. Он лежал под пленкой с обеда — три кирпичика черного и нарезанный батон. Формально его все равно спишут — остатки тут не хранят — но фактически он числился на балансе, имел накладную и хозяина. Я постоял над лотком, прикидывая, с какого момента заимствование превращается в кражу, и пришел к выводу, что с момента заимствования.

Вопрос частной собственности встал передо мной, словно караульный со взведенным ружьем, и я сверился с внутренним кодексом правил. Вышло у меня почему-то строже, чем в уголовном кодексе.

Ладно. Хлеб можно купить.

На этой мысли я споткнулся. Купить — значит выйти, найти магазин и заплатить. А заодно признать вслух то, что я уже которые сутки успешно обходил стороной: школьный обед случается раз в день и только по будням. Ужин в трудовом договоре не значился. Завтрак тоже.

Стратегическое планирование, Роман Дмитриевич. Снова неуд.

Телефон зазвонил, когда я поднимался из столовой. Пришлось ответить.

— Ну как ты там? — спросила сестра вместо приветствия. — Живой?

— Живой. Здание в моем полном распоряжении. Провожу инвентаризацию.

— Чего проводишь?

— Инвентаризацию. Выяснил, что в музыкальном классе есть пианино. Запертое.

— Господи. — в трубке зашуршало, будто Елену упаковывали в пакет. — Пианино ему. Ты поел?

— Обедал.

— А ужинать чем собрался?

Я честно изложил сложившуюся ситуацию, включая тот факт, что признал хлеб в столовой чужим. Пауза на том конце получилась долгая и содержательная. А еще казалось, что она готовится меня прибить.

— То есть ты съехал жить в школу, — медленно проговорила Елена, — и только сегодня сообразил, что там не кормят?

— Не совсем сегодня. Минут двенадцать назад.

— Ром!

— Что?

— А раньше подумать было никак? Ты же все просчитываешь! Ты мне маршрут до поликлиники по минутам расписал!

— Маршрут — задача с известными условиями. А еда девять лет приезжала сама. Я не привык учитывать ее в расчетах.

Елена издала звук, средний между обмороком и пиратским проклятием. По телефону точнее не определить. Потом сказала, что я невозможный, что вернуться никогда не поздно и что моя комната никуда не делась. Я ответил, что комната пусть стоит, а я останусь. Она промолчала.

— Хорошо. — сдалась, наконец, девушка. — Тогда слушай сюда. Сходи в магазин. Как все нормальные люди. «Семишагов» — круглосуточный. Мы там были, помнишь? Деньги я тебе отправляла. Не потратил еще?

— Пока нет.

— Отлично. В сумке, между прочим, лежит плитка. Электрическая, маленькая. И кружка. Пол-литровая. В горошек. В такой можно и кипятить, и варить, и по морю ходить. Так что не пропадешь. Не пропадешь же?

— Ты положила мне плитку?

— Я тебе много чего положила. Ты сумку-то разбирал вообще? Там аптечка, нитки… В общем, разберешь — увидишь.

Дальше мы говорили минут десять ни о чем: про уроки, про ее смену, про то, что Влад опять застрял в институте. Содержательной информации в разговоре не наблюдалось никакой. Тем не менее к концу беседы Психо доложил, что тревога в