службы, Зубов ещё не успел уйти. Мы бросились забирать свёрток к Волынцеву — зубовскому товарищу, которому кабатчик доверял и передавал все забытые вещи. Волынцева не оказалось дома, а его камердинер долго не мог взять в толк, о каком свёртке идёт речь… В общем, на приём к государю я безнадёжно опаздывал.

«Да успокойся ты, — проворчал Захребетник. — Поверь моему опыту: такие мероприятия вовремя не начинаются. Успеешь».

Он оказался прав.

Когда я подбежал к тронному залу, где должен был состояться приём — опоздав, к слову, всего на четыре минуты, — он ещё и не думал начинаться.

Кавалеры и дамы с бокалами в руках перемещались по залу по одному, парами и целыми группами, останавливались и непринуждённо беседовали.

Я принялся высматривать в толпе Лизу, но не преуспел. Зато разглядел в одной группе беседующих Корша, в другой Сержа Трубецкого, а в третьей Агнессу Леопольдовну.

Рассудив, что с Коршем я сегодня уже виделся, а Серж может подождать, я направился к Агнессе Леопольдовне. Собирался засвидетельствовать ей своё почтение, а заодно, если повезёт, узнать, появится ли на приёме Лиза.

Агнесса Леопольдовна стояла в окружении таких же почтенных дам в другом конце зала. Я решил, что ломиться сквозь толпу неприлично, и двинулся в обход, вдоль стены. Встречаясь с шапочными знакомыми, я учтиво раскланивался, но в целом на меня внимания почти не обращали.

«Гляди-ка, — встрепенулся вдруг Захребетник. — А это что за хмырь?»

Он сконцентрировал мой взгляд на нише у окна. Её частично закрывала колонна. Я подумал, что стоящая в нише пара не зря выбрала это место — здесь они никому не бросались в глаза.

А стояли там ни много ни мало — вдовствующая государыня Евдокия Алексеевна и незнакомый мне человек, про которого, едва увидев, я подумал: «Иностранец».

На вид ему было лет тридцать. Светлые волосы, достающие до плеч, аккуратно расчёсаны на прямой пробор. Сиреневый фрак пошит по последней европейской моде. Пальцы человека украшали перстни, а грудь — большой орден из переливающихся самоцветов. В руке человек держал золотой лорнет, которым активно жестикулировал, рассказывая что-то вдовствующей государыне. Та благосклонно улыбалась.

«Понятия не имею, кто это, — сказал я. — Предположил бы, что новый любимый астролог вдовствующей государыни. Лиза говорила, что Евдокия Алексеевна без советов этой братии не то что решения принимать — даже кушанья и наряды не выбирает. С Ефремом, правда, конфуз приключился, оказался колдуном, пришлось приблизить к себе другого. Свято место пусто не бывает».

«Возможно, — буркнул Захребетник. — Не нравится он мне. Носатый. Фу!»

Нос у предполагаемого астролога был действительно выдающимся: он выпирал далеко вперёд, а на конце уныло закруглялся книзу. Я на всякий случай оглядел носатого сквозь «регента», но ничего настораживающего не увидел.

«Ефрем тут шесть лет тёрся и никого не настораживал», — проворчал Захребетник.

Я поморщился.

«Брось! Два снаряда в одну воронку не попадают. Не может ведь и этот астролог колдуном оказаться. Уж сейчас, после того что произошло, не только Тайный приказ, а все придворные землю носом рыть будут, чтобы не допустить подобного».

«Поглядим», — буркнул Захребетник.

Меня вдовствующая государыня и её собеседник не заметили, и я, аккуратно их обойдя, продолжил было путь к Агнессе Леопольдовне. Но тут на середину зала вышел церемониймейстер.

Он ударил о пол золотым жезлом и провозгласил:

— Его Величество государь всероссийский Пётр Алексеевич Пожарский!

Придворные, стоящие в центре зала, поспешно переместились ближе к стенам. Уже через минуту посредине образовалось свободное пространство, а ещё через минуту вышел государь под руку с супругой.

Позади царственной четы шагал Владимир Алексеевич — в одиночестве, без Марианны Богарне, — и Лиза с двенадцатилетним цесаревичем, сыном государя.

Владимир Алексеевич выглядел понуро. Корш по секрету рассказал мне, что, узнав о том, как его буйный во хмелю братец едва не сорвал Коллегии операцию по обезвреживанию колдуна, государь не на шутку разгневался. Марианна с Элоизием были изгнаны с глаз долой, а с великого князя взят зарок не прикасаться к спиртному.

«Врёт, поди, что не пьёт, — прокомментировал Захребетник, глядя на Владимира Алексеевича. — И Марианну эту вряд ли в монастырь упекли. На последний грош готов поспорить: где-нибудь они с Элоизием неподалёку шарахаются. Такие, как они, коль уж повезло крупную дичь захомутать, зубами и когтями держаться будут».

Я пожал плечами.

«Да нам-то какое дело? Это семейные вопросы Пожарских, сами разберутся».

Я не отводил глаз от Лизы. Знает ли она, что я здесь? Наверное, нет. На лице княжны играла заученная приветливая улыбка, но я не сомневался, что за ней скрывается скука. Лиза однажды обмолвилась, что принимает участие в таких мероприятиях лишь потому, что осознаёт их необходимость. Если бы не правила этикета, она с превеликим удовольствием посвящала бы себя более полезным делам.

Дядюшка, по словам Лизы, её точку зрения разделял. Приёмы, подобные нынешнему, Пётр Алексеевич устраивал лишь потому, что понимал: это не просто дань традиции. Приглашённые должны осознавать величие и богатство правящего рода, раз от раза убеждаться, что власть Пожарских крепка и незыблема. Сам я с государем близко знаком не был, но, исходя из того, что слышал о его поступках от Корша, составил такое же впечатление. Зато, глядя на великого князя Владимира Алексеевича, я подумал, что вот уж этот на великосветских приёмах должен чувствовать себя как рыба в воде. И чем они богаче и грандиознее, тем лучше.

Если бы этот приём устраивал Владимир Алексеевич, народу было бы втрое больше, шампанское било бы из фонтанов, закуски подавали бы на телах обнаженных дев, музыкантов пригласили бы непременно из Венской оперы, а кавалеры и дамы старались бы перещеголять друг друга пышностью нарядов.

Но, увы — великому князю предстояло довольствоваться лимонадом и собственной незавидной ролью проштрафившегося младшего брата. Видимо, поэтому он выглядел так кисло.

Разговоры в зале при появлении царского семейства смолкли. В полной тишине государь поприветствовал гостей и поблагодарил за то, что пришли.

— Все вы, я полагаю, знаете, что начало этого лета в Царицыно ознаменовалось не самыми приятными событиями, — продолжил Пётр Алексеевич. — И я собрал вас для того, чтобы сообщить: расследование проведено, виновные наказаны. С сегодняшнего дня усиленная охрана с дворца и парка снята. Вы снова вольны бродить где угодно и наслаждаться всеми благами, которые дарит Царицыно. Будьте покойны: более никто не посмеет вас потревожить!

Зал разразился аплодисментами. Переждав овацию, государь заговорил дальше:

— Все мы ценим комфорт и безопасность. Но отчего-то