– Сегодня, – солгала Абида, стараясь выдержать ровный тон. Нельзя показывать, что она теряет над собой власть. Если ему хоть на миг покажется, что Абида не в себе, он наверняка решит, что и сексом она не сможет заняться как следует, и не даст наркотик. Нужно сохранять спокойствие. – Хочешь, еще раз схожу?

– Да ладно, – сказал Рана Хамид, поглаживая ее по щеке большим пальцем. – Ну что, красавица, вижу, тебя ломает. Не терпится уколоться поскорее! Вы, новички, хуже всех. Не знаете удержу. – Он сомкнул пальцы на ее шее. – А если я не в настроении делиться, что тогда?

Он сдавил шею больнее, но Абида стойко сносила экзекуцию.

– Осторожнее, кожа на шее очень тонкая, останутся синяки, и потом будут тебя отвлекать, когда настроение улучшится, – хрипло предупредила она. – Некрасиво смотрится.

Она вдруг подумала, что Нигаар, должно быть, ровно за тем и позвала ее к себе, чтобы выяснить, стала ли она уже рабыней ее мужа. Пока Рана делал свое грязное дело, Абида погрузилась в себя. Удивительно, но она больше не чувствовала себя несчастной. Главной пыткой в жизни стало ожидание, когда же Рана смилостивится и сделает ей укол. А он пообещал, что, если она будет умницей, он ее вознаградит. От мысли об этом на глаза девушке навернулись слезы радости, а когда рука Раны нырнула в карман штанов и достала шприц, ложку и маленький пакетик с белым порошком, Абида и вовсе почувствовала себя на седьмом небе.

Она расплылась в улыбке, осознавая, что попала в кабалу, но нисколько не волнуясь по этому поводу.

– Так у тебя всё с собой!

С нарастающим восторгом она наблюдала, как заветная жидкость шипит в ложке, как шприц вбирает ее в себя, а когда игла пронзила кожу между пальцев ноги, Абида глубоко вздохнула и откинулась на подушки. Вот он, лучший миг на свете… Даже лучше, чем держать на руках своего ребенка. Веки у нее затрепетали, но она не смогла ни согласиться, ни поспорить с этой мыслью. В ту секунду героин был для нее гораздо важнее дочери. Абида чувствовала себя и живой, и мертвой одновременно, точно зависла где-то посередине. Если бы Рана оставил дверь незапертой, она и тогда бы не сбежала. Ну кто в здравом уме захочет покинуть такую восхитительную тюрьму? Мысли о семье и ребенке оставили ее, уступив место беспримесному спокойствию.

Джамиль

С первого же дня на Джамиля обрушилась прорва работы: всякий норовил что-нибудь ему поручить. Дружки Раны Хамида обходились с ним как с животным: грубо выкрикивали приказы и пинали за малейшую оплошность. Джамиль сносил издевательства скромно, опустив голову, а сам в это время придумывал план.

Заручиться доверием Сальмы оказалось несложно: он и сам не верил, что у него так быстро получилось окрутить ее. Что еще удивительнее, раньше женщина не имела близкого знакомства с мужчинами. По первости Джамилю сложно было себя заставить с ней флиртовать, но стоило вспомнить о дочери, запертой на верхнем этаже, и решимости прибавилось. Фарида меня непременно простит, думал он. Когда жена поймет, что толкнуло его на этот шаг, у нее отпадут все вопросы. Джамиль верил в это всем сердцем. Горько было лгать ей, но что делать? Фарида и так под огромным давлением, ведь у нее на попечении осталось столько детей, да еще в деревне, где их семье больше никто не рад.

– Когда вы с Абидой вернетесь? – спросила у него жена накануне.

Джамиль пробормотал первое оправдание, какое только пришло в голову.

Фарида вздохнула.

– Иногда мне кажется, что ты меня обманываешь. Я по голосу чувствую. Но потом думаю: Абида ведь и твоя дочка. И не просто дочка, а любимица, как бы ты это ни отрицал. Так что ты наверняка делаешь для нее все возможное. Она ведь в безопасности, да?

– Да, – успокаивающим тоном ответил Джамиль, но его снова кольнул стыд. – Она в полном порядке, и скоро мы вместе вернемся в деревню. Вот увидишь, Фарида. Однажды проснешься – а мы уже во дворе!

– Дай бог, – сказала жена дрогнувшим голосом и поспешила нажать на «отбой».

«Мы с Абидой скоро вернемся в деревню», – подумал Джамиль теперь. Никто и ничто ему больше не помешает.

* * *

Сальма при всей своей браваде растаяла под напором нового работника почти мгновенно. Он завалил ее презентами, которые Шахид предусмотрительно сложил в мешок с вещами: так служанка получила брелок, несколько браслетов, хну и еще кое-что по мелочи. Джамиль сперва возражал против такого плана и долго спорил о моральной стороне и самоуважении, но теперь склонялся к выводу, что двадцатитрехлетний мальчишка мыслит куда практичнее его самого. Всякий раз, когда Джамиль что-нибудь дарил Сальме, она на следующий день непременно щеголяла презентом. Сперва ему становилось дурно при взгляде на браслеты, волосы, покрашенные чуть ли не в черный, губы под толстым слоем помады, но стоило Сальме назвать его дочь грязной потаскухой, как душа Джамиля ожесточалась, и он с удвоенным усердием гнул свою линию. Сальма подпала под эти чары: у нее попросту не было выбора. Какая сила выстоит против отцовского отчаяния? К удивлению Джамиля, в постели она оказалась тихой и покорной, совсем не похожей на себя, точно до последнего не могла поверить в реальность происходящего. Казалось, она теряет контроль над ситуацией, а Джамиль, напротив, с удовольствием взял его в свои руки. Служанке было уже лет пятьдесят пять – против его-то сорока двух, – но от его прикосновений она дрожала, как девочка, и стонала, запрокинув голову. А Джамиль прекрасно знал, что делать: успел натренироваться с женой.

«Секс – это близость, а когда люди близки, они не прячут секреты», – наставлял его Шахид. И действительно: скоро начались тихие откровения. Сперва Сальма рассказывала всякую ерунду – про безделушки, которые таскает у бегум, про то, как порой срывает на старухе злость, подкладывая ей черствый хлеб. Но однажды служанка завела разговор о девушке, живущей на верхнем этаже:

– Мне стыдно, что из-за этой дрянной девчонки я стала, можно сказать, сутенершей.

У Джамиля быстро-быстро заколотилось сердце, но он сумел сохранить спокойное выражение лица и невозмутимый голос.

– Это ты про бегум?

Сальма рассмеялась, даже не потрудившись прикрыть рот. Из него попахивало чесноком.

– Это Нигаар-то девчонка? Она же стара, как мир! Даже в уборную сама уже не ходит, прислуга ей помогает. – Она задумчиво поглаживала предплечье любовника. – Все эти богатеи внутри грязнющие, сколько бы ни умащивались духами да кремами. Помню, в юности мне даже как-то