– Ты говорила про девушку с верхнего этажа.

Сальма вернулась к прошлой теме:

– А, да. Но ты меня лучше про нее не спрашивай. Терпеть не могу эту мерзавку! Харамзади! Она живет наверху, в комнате неподалеку от лестницы. Недавнее приобретение сахаба. Язык у нее острый, как ножницы! А советы мои она в упор слушать не хочет, хотя они очень толковые. Ну и поделом ей, если умрет. Кому какое дело? Не будем о ней больше говорить.

От таких речей у Джамиля кровь вскипела. Да как она смеет так говорить о его дочери? Но он все же сумел совладать с гневом и впился в Сальму таким внимательным взглядом, что она слегка покраснела.

– Ох, я рядом с тобой смущаюсь, как девочка! Не смотри на меня так, – попросила она и отвернулась. Но Джамиль знал: ей это нравится. Если ее приласкать, она охотно ответит на любые его вопросы. Пока они занимались сексом, он упорно пытался представить на месте Сальмы Фариду, но ничего не получалось: они были совершенно не похожи.

Джамиль помотал головой, выбрался из липких объятий служанки и лег на бок. Пот на коже давно высох. Хотелось бы помыться, но времени не было: следовало выполнить добрую сотню поручений по работе, да еще продумать дальнейшие планы. Как только Сальма захрапела, он вытащил из кармана ее шальваров ключи от верхнего этажа. Судя по громкости храпа, она проспит еще несколько часов. Джамиль украдкой выскользнул из крохотной каморки, которую Сальма гордо звала своей комнатой. Сердце колотилось о ребра, точно птица о прутья клетки. Он тихо-тихо прикрыл за собой дверь. Сколько же он ждал этого момента!

В такой час в доме всегда было пусто. Нигаар редко выходила из своих покоев, ее слуги оставались подле хозяйки. Дети Раны Хамида давно разъехались из родного дома, и Джамиль их не винил: ну кто захочет жить под одной крышей с извергом, который изводит молоденьких красавиц? Джамиль остановился у главного входа и широкой лестницы, ведущей наверх. Его потряхивало. Он еще ни разу не поднимался на второй этаж, это строго воспрещалось. Но он точно знал, что Раны Хамида сегодня нет дома, а значит, и на его дружков он едва ли наткнется. Они, поди, все в хавели[43], хлещут спиртное и пристают к дояркам. Почти всем служанкам приходилось утолять сексуальные нужды дружков Раны.

– Повезло мне, что я уродина, – сплюнув на землю, сказала ему как-то Сальма, – а то бы и меня к этому делу привлекли. В жизни не легла бы с такими ублюдками! Им еще хватает наглости себя мусульманами звать.

– Ты не уродина. Это тебе и слепой скажет, – возразил тогда Джамиль, и в ту секунду говорил почти искренне. Но только почти. Не будь Сальма так жестока к его дочери, он бы даже, наверное, сочувствовал ей, но источник уродства служанки скрывался глубоко внутри. Возможно, ее погубила горечь отвержения, вот она и стала чудовищем.

Джамиль начал подниматься по мраморной лестнице, стараясь ступать только на красный ковер. Лестница-то была роскошная, но второй этаж производил иное впечатление. Его встретила железная дверь, забранная сеткой. На двери висел тяжелый замок. Джамиль уставился на него. Тюрьма. Богатая, но все же тюрьма. С оглушительно бьющимся сердцем он достал ключи Сальмы, даже не зная, какой из них подойдет. Может, у Сальмы и нет доступа на второй этаж и сюда ее пускают служанки Нигаар. Женщина могла просто прихвастнуть, чтоб набить себе цену: вполне в ее духе.

Хватит уже думать о Сальме, одернул он себя. Увидь его кто сейчас и спроси, что он тут забыл, он вряд ли бы быстро нашелся с ответом.

К его изумлению, первый же ключ подошел, и замок с щелчком открылся. Через считаные мгновения Джамиль уже оказался в святая святых царства Раны Хамида. Он прислонился к одной из колонн, тяжело дыша. Деревенская жизнь безвременно состарила его: теперь хватало малейшего повода для волнения, и он уже начинал задыхаться, точно старик на смертном одре. Немного придя в себя, Джамиль двинулся вперед. Он оказался в пустом коридоре с парой десятков дверей. По рассказам Сальмы он знал, что покои Нигаар располагаются в самом конце.

– Госпожа предпочитает спрятаться подальше от мужниных злодейств, – говорила Сальма с усмешкой. – Она его совсем не одобряет. И особенно ее злит, что он уже десятки девчонок скупил и продал, и каждая успела побывать его женой. Видишь ли, бегум чувствует шаткость своего положения.

Ну конечно, подумал Джамиль теперь. Если Нигаар выбрала себе комнату подальше от мужа, Абиду, скорее всего, поселили в другом конце коридора. Жаль, что Сальма не уточнила, где именно ее держат, но что уж тут поделать. На этот раз Джамиль выбрал ключи поменьше. Среди них должен найтись тот, что отпирает все замки! Он глубоко вздохнул и подошел к первой двери справа. Разумеется, та была заперта. Он наклонился – так низко, что едва не коснулся щекой пола, – и увидел, что внутри царит непроглядный мрак. Вряд ли там кто-то есть, подумал он, хотя это была лишь догадка. Джамиль решил, что вернется сюда, если не сможет открыть остальные двери. Следующие две комнаты тоже оказались пустыми. Его разочарование росло. Поиски затянулись, и, если в ближайшее время удача над ним не смилостивится, его наверняка застукают. Он уже подумывал вернуться к самой первой двери, как вдруг услышал за соседней какой-то шорох. И бросился к ней. Кажется, нашел!

В этот раз выбранный им ключ повернулся в замке. Приоткрыв дверь, он утвердился в мысли, что внутри кто-то есть: пахло немытым несколько недель телом. В комнате было темно, только тоненький лучик света пробивался в щель между шторами и падал на кровать. Джамиль посмотрел туда, и у него зашлось сердце.

На кровати лежала девушка в одном нижнем белье. Матрас был пропитан потом и, судя по запаху, экскрементами. Было темно, но Джамиль узнал бы свою Абиду даже в кромешном мраке.

– Моя бети, что с тобой сделали эти изверги?! – Он пересек комнату и упал на колени рядом с кроватью. Когда зрение немного привыкло к темноте, он заметил, что глаза у дочери приоткрыты, а сама она пребывает в трансе.

– Абида! – вскричал Джамиль, позабыв о предосторожности, и, схватив дочь за хрупкие руки, попытался ее растрясти. – Абида! Я пришел тебя спасти! Я заберу тебя из этой страшной тюрьмы!

Слезы застлали ему глаза плотной пеленой, за которой он уже почти ничего не видел. Он прижал дочь к груди, сотрясаясь от рыданий. Какой же он никчемный отец! Теперь