мог остаться, — продолжил тише. — Служить. Видеть ее каждый день — чужую, сватанную за другого. Мог унижаться, вымаливать, ползать в ногах. Но… гордость, мсье. Проклятая наша фамильная гордость. Единственное, что у нищего рода не отнять. — Он покачал головой. — Я не сделал ни того ни другого. Ушел и уехал — дальше, чем можно уехать. В Россию. В снега, в гувернеры к чужим детям пошел. Лишь бы не видеть, как ее ведут к алтарю.

Он опустил взгляд в стакан, где еще болталось на дне, и продолжил:

— И вот нынче, — выдавил он наконец, глядя мимо меня, в стену, — увидел ее. Через столько лет. Уже, не ту девочку… — Голос сорвался, он сглотнул. — Она глянула на меня. Скользнула взглядом и отвернулась. Не узнала, а я… я узнал ее сразу. С одного взгляда.

Он опрокинул остаток из стакана. Плеснул еще, но пить не стал — просто держал, глядя в темную жидкость.

Я слушал и молчал.

Смешной был этот француз, спесивый и надутый. Цивилизатор хренов! Битый час мог рассуждать, до чего мы дикари немытые, а под всей этой шелухой — обыкновенный несчастный человек, у которого отняли единственное, ради чего он хотел жить. И впервые он был мне не противен.

— От судьбы не уйдешь, мсье, — сказал я наконец тихо. — Хоть в Россию беги, хоть на самый край света. Я нынче в этом лишний раз убедился, на своей шкуре.

Он оторвался от стакана и посмотрел на меня — удивленно, словно видел впервые.

— Мудрено для ваших лет, мсье, — проговорил он, и в голосе не было ни капли обычной снисходительности.

— Битый я, — сказал я. — А битые рано умнеют.

За окном скрипел снег под полозьями, снизу тянула музыка. Я сидел, смотрел на пьяного француза — и вдруг понял, что улыбаюсь. Сам не заметил, как начал приходить кураж.

Я жив. Всех переиграл. Выкарабкался оттуда, откуда не выкарабкиваются.

И это рвалось теперь наружу, требовало движения, азарта, продолжения. Сон и усталость как рукой сняло.

Я потянулся к саквояжу, открыв его, достал деньги и отсчитал тысячу, даже пару колечек в карман сунул.

Дюбуа следил за мной мутными, покрасневшими глазами.

— Знаете, мсье, — сказал я, поднимаясь, опираясь на трость, — как говорят умные люди? Коли беду можно деньгами покрыть — это не беда. Это трата.

— К чему вы? — Он приподнял голову.

— А к тому. — Я сунул пачку во внутренний карман. — Мне нынче везло. Крепко везло, мог и голову сложить. А за такое везение платят, мсье. Иначе фарт уйдет к другому.

— Платят? Кому же?

— Госпоже Удаче, а долги я отдаю. Пойду верну. — Я усмехнулся, и сам почуял, до чего кривая вышла усмешка.

Дюбуа заморгал, соображая.

— Вы… вы собрались играть? Сейчас? В эдаком виде? Раненый⁈

— В самом что ни на есть подходящем. — Я кивнул на дверь. — Фарт нынче при мне, мсье. Грех такой день не докрутить. Такие дни раз в жизни выпадают.

— Но вы едва на ногах держитесь!

— На ногах и не надо. За карточным столом сидят.

Он смотрел на меня как на помешанного, а может, я и был помешанный, на кураже.

— И ты со мной, мсье, — сказал я. — Хватит киснуть над графином. Поднимайся.

— Я? Зачем?..

— Затем. — Я подхватил его под локоть, потянул из кресла. — Раскис ты вконец. А раскисать нельзя — засосет с концами. Пошли, встряхнешься. Заодно и она, — я неопределенно повел рукой в сторону его горя, — из головы выветрится. За зеленым сукном не до баб.

— Мсье, я решительно не в состоянии…

— Оба мы нынче не в состоянии, а что толку? — Я помог ему подняться. — Идем. Покажу тебе, как прощаются с дурным днем. По-нашему. По-русски.

Он подчинился — вяло, недоуменно, но подчинился. Встал, качнулся, оправил измятый сюртук, пригладил ладонью жидкие волосы. И даже как будто немного ожил.

А я, хромая, налегая на трость, двинулся к двери. Нога горела под тугой повязкой. Рука ныла под свежими швами. Я трижды за день разминулся со смертью на вершок.

И давно не чувствовал себя таким живым.

«Долги надо отдавать. Особенно фарту, когда он нынче вынес тебя из-под ножа на своем горбу», — промелькнуло в голове.

Глава 22

Глава 22

Открыл глаза — и сразу зажмурился. Свет резанул по глазам как ножом.

«О-о-ох…»

Башка раскалывалась, а каждый удар сердца отдавался в висках тупым, тяжелым молотом. Во рту будто кошки ночевали, наблевали и ушли.

«Твою мать. И это я еще, кажется, легко отделался».

Пить. Надо попить, иначе сдохну.

Графин стоял на столике — рукой подать, а тянуться до него пришлось как через всю комнату. Я приподнялся на локте — и застонал сквозь зубы. Все тело было чужое, деревянное. Кое-как, кряхтя, дотянулся и ухватил графин, придвинул к себе. Пил прямо с горла, давясь и обливаясь. Лакал, как загнанная лошадь.

Половину осушил и, отвалившись на подушку, выдохнул.

Полегчало самую малость.

«Ну. Хоть живой. Вроде».

Полежал еще, собираясь с силами. Потом решился и сел.

— А-а-а, с-с-с-сука! — вырвался из меня хрип.

Ногу прострелило от щиколотки до самого колена, аж в глазах потемнело. Я замер, скрючившись, боясь пошевелиться. Переждал, пока отпустит. Следом подала голос рука — заныла под повязкой.

Отдышался и огляделся, уже осторожнее. Спал я в брюках, в рубахе. Рухнул не раздеваясь, только сапоги стащить хватило ума. Или не мне хватило — а кто-то стащил?

«А как я вообще до кровати дополз?»

Стал вспоминать — и получилось. Точнее, кусками. Вот я стучу в тот номер, сажусь за стол, с кем-то знакомлюсь, руки жму. Дым коромыслом, свечи оплывают, зеленое сукно под лампой…

А дальше ни черта, одна темнота.

Выиграл? Проиграл? Хоть убей — не помню.

Я запустил руку в карман, пошарил. Пальцы нащупали пачку. Вытащил, поднес к глазам, пересчитал непослушными пальцами.

«При своих остался, что ли? Или это уже так, остатки, а все спустил подчистую?»

Не сходилось. Я наморщил лоб, поднапрягся, пытаясь выдрать из памяти хоть клок того вечера, — и ни хрена. Ладно, потом, сейчас встать бы.

Я собрался с духом и осторожненько опустил больную ногу на одну пятку, не наступая. Терпимо. Если не давить