его компаньона, коим являлся отец моей супруги, – князь с отвращением посмотрел в окно. – Вы мните меня чудовищем? Но, за что? Вы ведь совсем меня не знаете! Вы полагаете, что я не молюсь за ее здоровье? Я сутками простаиваю возле икон, но всемогущий бессилен в ее недуге. А много лет до этого я мучился от ее сумасшествия, длящегося так долго и так невыносимо. Двадцать пять долгих лет! Все седые волосы я получил лишь от этой женщины. Княгиня… Ах, я не стану говорить о ней. У нас нет даже детей. Я глубоко несчастный человек, а вы…

Ландо медленно катилось по улицам города, за окном сгущались сумерки. Глафира внезапно вспомнила о том, что ее собственный брак свершился не по воле «небес». Хотя, кто знает? Вспомнила, и ей стало чуточку совестно.

– Позвольте, я выйду? – пробормотала она в смятении.

– Нет, не позволю. Я умоляю вас, хотя бы отобедать со мной.

Глафира молча кивнула. Они свернули на Вознесенский проспект. Лошади спешились. Князь повел ее в один из недавно открытых ресторанов, с широким стеклянным входом, кадками пальм и вышколенными швейцарами в золотистых ливреях. Прямо по снегу был расстелен красный ковер, ведущий во чрево дорогого заведения. Изнутри летела музыка в исполнении целого оркестра. Это был вальс Штрауса. Сонмище холодного огня от газовых ламп играло на многочисленных зеркалах и белоснежном именном фарфоре с золотыми вензелями. Крахмальные салфетки, продернутые в серебряные кольца, были разложены в виде диковинных птиц, бархатные красные кресла пахли английским табаком и французскими духами. Это был очень дорогой ресторан. Во множестве зеркал Глафира видела собственное отражение. Она плыла по фешенебельному залу, и десятки мужских глаз облизывали ее пышную грудь в декольте, полные плечи красивых рук и крутой изгиб широких бедер. Она нравилась сама себе и чувствовала себя королевой. Вольский вел ее под руку и с гордостью поглядывал по сторонам. Они заняли довольно удобный столик, чуть в стороне от центра зала. К ним немедленно подлетел худенький официант с напомаженными черными волосами. Глафире казалось, что в его прическе, гладкой, как лак фортепьяно, отражается белый фарфор. Князь что-то шепнул ему на ухо, и тут же к их столику поднесли огромную корзину, полную белых роз.

Глаша не сдержала своего восхищения и впервые за вечер широко улыбнулась. Князь был на седьмом небе от счастья. А потом были устрицы, икра во льду, свежий осетр, ананасы, клубника в сливках и другие сложные деликатесы в серебряных судках, похожих скорее на маленькие солонки.

С шипением лилось шампанское, ударяя пробкой в потолок, играла веселая музыка. Глафира пьянела и думала: «Отчего нет? Разве я не рождена для всей этой роскоши? К черту Махнева. Он жалок. Он не разглядел, разглядят иные. Да, я буду богата. Разве это плохо?»

А после снова был ландо и дорога домой. Вольский чувственно и долго целовал ее в губы. Глаше нравились его поцелуи и его запах.

– Я хочу вкусить тебя до конца, когда стану твоим законным супругом, – сказал он, прощаясь.

Корзину с розами внесли в вестибюль салона. Сонная Мари вышла встречать Глашу. Она присела возле корзины и вытянула из нее конверт, полный кредитных билетов. Глафира посмотрела на нее вопросительно.

– Я отсчитаю и отдам тебе ровно половину, – пояснила она. – И треть тех денег, которые он давал ранее.

Глафира кивнула и пошла в свою комнату. В это позднее время часть девушек работали с клиентами. Чернокожую Софи в этот вечер никто не взял. Из окна своей комнаты она видела то, как роскошное ландо подкатило к парадному, и следом вынесли корзину цветов.

– Je déteste![30] – в темноте сверкнули выпуклые белки глаз.

* * *

Достаточно быстро и стремительно Рылова Глафира Сергеевна стала самой дорогой проституткой салона мадам Бонне. Ни одна ее ночь не проходила в праздности. Поклонники, а среди них было немало состоятельных и именитых мужей, буквально рвали ее на части. Доступ к ее телу осуществлялся через внушительную тайную запись, за очередность в которой, также приплачивали огромные деньги. И как это часто бывает, подобное положение вещей не могло не вызвать море женской зависти. Но более других Глафиру ненавидела шоколадная Софи. Глаша, помня предупреждения других девушек, старалась не водить с Софи никакой дружбы. Она почти не разговаривала с ней на вечерних дефиле. Но однажды произошло то, что вывело Глафиру и себя и окончательно привело к мысли о том, что рядом с ней, под крышей салона мадам Боне, теперь живет хищный и опасный враг.

* * *

В зале Бордо, во время ставшего уже привычным дефиле в полуобнаженном виде, Глафиру одетую в этот раз лишь в один корсет и чулки на подвязках, подвыпившие мужчины попросили сесть саму за рояль и исполнить какую-нибудь музыкальную пьесу. Обнаженная исполнительница, которую, как выяснила Глаша, звали Раисой Павловной, с радостью уступила Глаше свое место возле инструмента. Под дружные аплодисменты Глаша села на банкетку. Вид белоснежных, оттопыренных ягодиц, переходящих в тоненькую, затянутую корсетом талию, привел посетителей в неописуемый восторг. Глафира на минуту задумалась и… снова заиграла Бетховена, Лунную сонату. Стены этого зала привыкли слышать иные, более веселые аккорды. Но то, как сидела Глафира, ее божественные формы, и чарующая музыка Бетховена – заставили всех на время умолкнуть. Мужчины на время позабыли о своих спутницах. Шоколадную красотку Софи оставил юный кавалер. Все столпились вокруг рояля, на котором играла Глафира.

– Она божественна, – раздался шепот в толпе.

– Quelle perfection![31]

– C’est incroyable![32] Mon Dieu!

– Charmant!

Глафира слышала их возгласы, но ее внимание отвлекло другое. В полумраке, где трепет свечей пробивался струями сквозь дым благовоний, там, где бордовые портьеры таяли и растворялись во тьме – именно там сгустились, уплотнились тени. Из теней вышел тот, знакомый уже господин, о котором Глаша стала забывать. Тот господин, который являлся ей в бреду, тот господин, с которым она танцевала тогда, под эту же вечную мелодию. Сейчас, как и тогда, он был строг, элегантен и невероятно красив. И снова в его лице Глафира находила черты любимого.

Он оторвался от стены и прошел сквозь толпу слушателей. Но никто не видел его. Он двигался сквозь любые препятствия. Глаша смотрела на него со смесью восхищения и немого удивления. Он подошел к роялю и положил подле нее, на смоляную поверхность, одинокую кроваво-красную розу. Еще немного он постоял в толпе, сделал шаг назад и растворился, словно призрак. С пальцев Глафиры слетели последние аккорды. В зале повисла тишина.