* * *

На четвертый день своего временного dolce far niente, когда Мари великодушно не загружала ее визитами новых клиентов, ей принесли записку от князя Константина Федоровича Вольского. Глаша несколько минут таращилась на незнакомый убористый почерк. Она напрочь забыла о князе, и о своем призрачном обещании быть ему верной. Справедливости ради, обещания этого она ему вовсе не давала. Его дала Мари, без разрешения самой Глаши.

– Чего там? – спросила Таня.

– Князь приглашает меня на прогулку в Гостиный двор или Пассаж, в ресторан после. Он написал, по желанию.

В комнату ворвалась Мари.

– Ну, что моя Альфа, твои синяки сошли?

– Сошли, – ответила за нее Таня. – Я ей три дня примочки из бодяги делаю и свинцовые, что дохтур ваш дал.

– Какая ты умница, Танюша, – похвалила ее Мари.

Как ни странно, Таня вся зарделась от удовольствия и заулыбалась хозяйке.

– А раз сошли, то езжай с князем на прогулку.

– Порядочные мужчины зовут даму в театр, а не в магазины, чтобы купить ее любовь, – равнодушно отвечала Глафира.

– Глупая, как он пригласит проститутку в театр? Он же вращается в свете. Зачем ему скандалы и сплетни? И потом он пока не вдовец.

– Он им и не станет! – зло огрызнулась Глафира.

– А нам этого и не надо. Нам лишь угодно получать от него деньги и протекцию.

– Что я должна делать? Как с ним себя вести?

– О, ma puce, веди себя обычно. Холодность даже приветствуется. Такие, как наш князь, очень любят недотрог. Он нам за это и денег заплатил.

– Мне он ничего не платил.

– Хорошо, я отдам тебе третью часть. Но и ты, дорогуша, играй получше. Продолжай и далее строить из себя великосветскую недотрогу. Подарки бери с неохотою. И не забудь заверить его, что ты хранишь ему верность.

– А о двух молодых содомитах ему не рассказывать? – съязвила Глаша.

– Не испытывай моего терпения, – холодно отчеканила Мари. – Одевайся в новое платье, бери мою шубу и езжай. Во сколько он обещал заехать?

– В четыре часа.

– Быстрее, девки, воду. Зови парикмахеров. Времени у нас лишь два часа. Да, и убери ты эти пирожные. Я прикажу Жюли тебе их больше не подавать!

– Да, уж лучше заморите меня голодом, – обиделась Глафира.

Как никогда ранее она чувствовала власть и силу собственной красоты, а потому позволяла себе немного пококетничать и покуражиться.

Через два часа к салону мадам Бонне подъехало роскошное крытое белое ландо, запряженное тройкой белых лошадей. Девицы, не занятые своими обычными делами, а также сама хозяйка, мадам Бонне, Татьяна, Жули, Ани и даже чернокожая София и щвейцар Савелий – все с восторгом, а кто и с плохо скрываемой завистью, смотрели на то, как Глаша спускалась с мраморных ступеней одного из парадных дома Сухомлиной.

Князь Вольский, одетый в дорогую шубу на собольем меху, высокий и импозантный, распахивал перед ней двери экипажа. Глаша была блистательно хороша в песцовой шубке, новых туфельках и миленькой шляпке с вуалью.

– Смотри, не запнись, – злобно прошептала Софи. – Aujourd’hui en fleurs, demain en pleurs.[29] – и она скрылась за шторами собственной комнаты.

Были здесь и другие завистливые реплики, но, к счастью, Глаша не слышала их. Ей и вправду было приятно разглядывать себя в зеркале, когда портнихи надели на нее черное элегантнее платье из бархата. Чертовски скромное и чертовски дорогое. Белый жемчуг красиво обхватывал нежную шею, в полное запястье припудренных ручек врезался плотный браслет из точно такого же жемчуга. Мочки маленьких ушей венчались жемчужными горошинами. Но красивее всего выглядело огромное декольте, открывающее роскошную белую грудь Глафиры. Князь смотрел на нее с нескрываемым восхищением.

Когда за ними захлопнулись двери ландо, Вольский прикоснулся к ее руке и, не снимая перчатки, поцеловал Глашу в маленькую ладошку.

– Глафира Сергеевна, вы просто обворожительны. Я влюблен в вас, как юный Ве́ртер. И также, поверьте, страдаю.

– Позвольте, не поверить вам, сударь, – отвечала Глафира. – Вы не в тех летах, чтобы предаваться столь глупому чувству.

– Вы называете любовь – глупым чувством? А как же Александр Сергеевич с его: «Любви все возрасты покорны»?

Полные губы Глафиры тронула усмешка:

– Но в возраст поздний и бесплодный,

На повороте наших лет,

Печален страсти мёртвый след:

Так бури осени холодной

В болото обращают луг

И обнажают лес вокруг.

Глаша процитировала Пушкина и чуть надменно посмотрела на красавца князя.

– А вы, оказывается, жестоки… Как, впрочем, все красавицы.

– Князь, сравнивать вас с Вертером я, увы, не могу. Надеюсь, у вас вполне хватит рассудка, чтобы не покончить счеты с жизнью, как сделал несчастный юноша.

– О да, в этом вы правы, – он усмехнулся в густые усы и снова поцеловал Глаше руку. – Итак, Глафира Сергеевна, я весь в вашем распоряжении. Куда мы едем? У меня есть знакомые купцы, торговцы дамскими мехами, шубами. Есть и знакомые ювелиры. Не угодно ли прокатиться в ювелирный магазин господина Засекина? Там есть отличные, чистокровные бриллианты. Или салон одежды. Лучший Парижский шик?! Решайтесь, куда вперед?

– Никуда, сударь, – холодно отвечала Глаша. – Вы полагаете, что раз волей судьбы я оказалась в доме Мари, то меня можно купить и вне стен ее салона?

– Простите, но я не хотел вас обидеть, – князь не на шутку разволновался. – Я смею лишь питать слабые надежды, что когда-нибудь вы станете моей законной супругой, – он сильно покраснел.

– Князь, это чудовищно пошло говорить о том, чего в принципе не может быть, – Глафира отстранилась от Константина Федоровича. – Чудовищно и пошло. Побойтесь бога.

– Не стоит вам читать мне нотаций! – резко ответил он. – Вы не знаете и мизерной части правды о моей жизни в супружестве, не знаете, чем был для меня этот брак, и как меня к нему принудили совсем юным. Я никогда не жил ради себя. Да, я позволял себе короткие адюльтеры. Но почему я должен схоронить себя ныне, когда душа моя молода, как никогда, и тело не подводит? Я не виноват в том, что встретил вас чуть раньше, чем стану вдовцом. Я буду откровенен с вами: моя супруга при смерти.

– И все равно, это – безбожно мерзко. Я молилась за ее здоровье в храме. Браки свершаются на небесах, сударь. Вам полезно было бы проводить больше времени рядом с супругой.

– Ах, оставьте вы эти церковные проповеди. Не пытайтесь казаться монашкой. На небесах, говорите? Отнюдь, к браку этому меня привело не чувство любви, а расчет моего отца и