выла от неописуемого экстаза и подмахивала неистовым выпадам семнадцатилетнего Григория. На периферии сознания маячил злобный Никитка, который от ревности крыл Глафиру матерной бранью и больно щипал за руки, спину и грудь.

* * *

Проснулась Глаша лишь к вечеру следующего дня. Под утро к ней пришли доктор и Мари и увидели свою лучшую пансионерку в таком печальном состоянии, всю в ссадинах и синяках, что оба онемели от ужаса. Глафира лишь мычала от бессилия, лицо распухло от слез.

– А почему ты не звонила в колокольчик?! – с тревогой расспрашивала Мари.

– Они вы-ки-ну-ли-ии его в окно.

– Ах, мерзавцы. Жестокие щенки!

Николай Алексеевич срочно побежал за порцией морфия. Он впрыснул его в вену Глаше, а после она забылась долгим и сладким сном. После пробуждения Жули приготовила ей ванну. А Николай Алексеевич отнес ее на руках и положил в воду с настоями лечебных трав.

После ванны Глаша снова стонала от боли, а доктор пытался ее утешать. Глаша плакала и жаловалась ему на судьбу. Под действием наркотика она выложила доктору все о собственных горестях и печалях, многократно повторяя имя Владимира Махнева.

Несколько раз к ней заглядывала встревоженная Татьяна, но Мари запретила ей до времени появляться в номере Глаши. Доктор, словно девочку, утешал Глафиру, целовал ей руки и лицо.

– Ну, неужто этот твой Владимир так хорош? – шептал доктор. – Чем он так тебя приворожил?

– Он, он, он – чудовище, – заливалась слезами Глаша. – Но я так его люблю-юю-юю.

– Что, так был хорош в постели?

– Причем тут это? Доктор, вы же неглупый мужчина. Разве только постель важна женщине?

– Не только, милая, не только, – распаляясь, шептал доктор.

– Я люблю его. Понимаете? А он? Он бросил меня. Он выкинул меня прочь, словно собачонку со двора. А сначала он выдал меня замуж. Замуж, понимаете? Словно я ему безразлична. А муж мой был свинья, – безрассудно тараторила Глафира под действием наркотика. – А еще он делил меня со своим приказчиком.

– Кто? Муж?

– Причем тут муж? – злилась Глаша. – Муж вообще не мужчина. Я говорю о Владимире Ивановиче. Он чудовище. Но я его люблю, – слезы текли по Глашиным щекам.

– Ах, негодяй! Такую нежную девочку, такую лапушку. Как можно? – у Николая Алексеевича твердел свой собственный старый друг.

Он, наконец, незаметно добрался до ее расслабленной вагины. Тонкие пальцы проникли к горошине клитора и принялись нежно теребить и гладить «главного предателя каждой женщины».

– Я знаю, что ты вчера не кончила, – шептал он.

– Доктор и вы туда же? Нет, я не хочу, – слабо сопротивлялась она. – Оставьте все меня в покое, – прерывисто дышала Глаша и беспомощно раздвигала ноги.

Но доктор не стал ее слушать. Мари с удовлетворением услышала в коридоре, что на смену хныканью пришли звуки иного толка. Глафира стонала от наслаждения и бурно кончила.

– Ты такой заботливый, Николя – усмехнулась Мари, увидав доктора в коридоре, в едва накинутом на плечи халате.

– Мари, ты просвещенная женщина, а я – женский доктор. И как никто иной знаю, что женщина должна иметь сношение, заканчивающееся оргазмом и только – оргазмом. Тогда она будет здорова и счастлива.

– Может, ты из чувства христианского милосердия удовлетворишь всех моих горничных, и прачек? А? – красивая бровь Мари лукаво изогнулась.

– Дорогуша, увы, физические возможности одного мужчины не безграничны. А число дам, проживающих под этой крышей, так велико. Как говорит наш мудрейший современник, Козьма Прутков: «Нельзя объять необъятное». И потому я помогаю лишь самым страждущим.

– Ах ты, старый плут!

Глава 6

– И все-таки почти за каждым случаем появления женщины в борделе, лежит какая-нибудь амурная история с печальным концом, – глубокомысленно изрек доктор, попыхивая сигарой.

Они сидели с Мари в ее кабинете, и пили дорогое вино.

– Ты полагаешь?

– Я почти уверен. Не окажись этот твой Махнев таким мерзавцем, то бедная и ласковая Глашенька не оказалась бы в этом страшном городе – одна-одинешенька.

– Ну, ей еще повезло. Хорошо, что она не попала в «Малинник» на Сенной или в Александровский парк. Ее бы там изнасиловали человек пятнадцать матросов, а после она бы умерла. Вчера только читала в «Северной пчеле», на последней странице, что на Горячем поле нашли три изуродованных женских трупа, в мешках. Все женщины с желтыми билетами. Числились во врачебно-полицейском комитете[28].

– Да, сколько их таких, «желтокрылых пташек». Иные – совсем еще дети.

– Меня беспокоит слишком долгое молчание Махнева, – посетовала Мари. – Обычно он писал мне каждый месяц. Уж не случилось ли чего?

– А, это ты о знаменитом нижегородском жеребце, по которому наша красавица до сих пор слезы льет?

– О нем. О ком же еще? Я на днях даже написала письмо его приказчику – и снова тишина.

– Отыщется. Может, новая пассия у него?

– Меня беспокоило иное – к нему ехал из Турции кастрат.

– Что за изыски такие?

– О, наш Володя пресыщенный гурман на почве плотских наслаждений.

– Не мудрено, что он тебе не отвечает. Видать, голубой омут затянул так, что до прежних друзей ему и дела нет.

– Поди разбери. Но, на душе как-то тревожно.

* * *

Три дня еще Глафира провела в постели, пытаясь отогнать от себя воспоминания о неприятной парочке содомитов. Таня навещала ее. С некоторых пор рыжая умница приходила к Глафире и забирала почти всю ее наличность, оставленную щедрыми клиентами.

– У меня в узелке будет надежнее. Как скопим хорошие деньги на домик, так и сбежим отсюда, по весне, – рассуждала она, сидя напротив Глафиры и прихлебывая чай с пирожными, коих в покоях Глафиры было теперь предостаточно. Как и когда-то вожделенных колбас, паштетов, фруктов и прочей дорогой снеди. Мари старалась хорошо кормить своих подопечных.

– Прячь, Танечка, прячь. Не вечно же мы тут будем жизнь свою коротать. Веришь, мне все мужчины теперь кажутся одинаковыми.

– Как это?

– Да будто у них одно лицо. И глаза, словно у котов пакостливых, и ухмылки противные и усики. Бывало засыпаю, и всплывет в памяти очередной франт. Вот только был человечий облик. Глянь – а на месте лица – кошачья морда. Или собачья.

– Тьфу ты! – Таня крестилась. – Не сильно тебя в прошлый раз?

– Нет, не сильно, – врала Глаша, стараясь не тревожить ревнивую Татьяну. – Ничего, Танечка. Доживем мы и до светлых дней. Хорошо хоть не на морозе, да сыты, – Говорила Глафира с набитым пирожными ртом.

Таня убирала от Глафиры сладости.

– Книжки уж лучше читай, а не пирожны ешь. Раньше все читала. Сейчас что перестала?

– Так ты же сама