от возмущения. — Ты слыхал, Пантелей? Тепленькой! Да ты, брат, париться-то и не умеешь! Ништо, научим! Хватай его!

И француза, невзирая на вопли и мольбы, поволокли в парную.

Дальше я уже не видел — только слышал.

Сперва раздался хлесткий звук — шлеп-шлеп-шлеп — веник пошел по спине. Потом — придушенный вскрик:

— А-а-а! Что вы делаете⁈ За что⁈ Больно! Убивают!

— Терпи! — гудел из пара голос Кузьмы. — Это ж любя! Пользительно! Ерема, поддай парку!

Зашипело — плеснули на каменку.

— Ы-ы-ы! — взвыл Дюбуа. — Горячо! Горячо, дьяволы! Пощадите! Я все осознал!

— Ниже гнись! Веником по хребтине! Ух!

— А-а-а-а! Убивают! Au secours! Спасите!

Я сидел на диване, ел осетрину и трясся от смеха. Нога и та ныть перестала.

За стенкой продолжали охаживать француза, а тот верещал на двух языках вперемешку, поминая то Господа, то каких-то французских святых, то просто голося без слов.

А потом — я услышал — его поволокли к купели.

— Э, нет! Нет! Это что⁈ Лед⁈ Там лед плавает! Господа, я туда не полезу! Ни за что! Не-е-е…

Плюх!

Раздался такой вопль, что, кажется, задрожали стекла. Дикий, пронзительный, на одной ноте — вопль человека, которого распаренным сунули в ледяную воду.

— И-и-и-и-и-и!!!

А следом — гогот сибиряков, довольный, раскатистый.

— Ожил! Ожил, голубчик! Ишь, как заголосил!

Я утер слезы.

«Ну, мсье. За Париж. За соусы. За „дикарей немытых“. Кушай на здоровье».

Вышли они из парной через добрых полчаса — распаренные, красные, разморенные. Сибиряки, обмотанные простынями, — довольные, как коты. А за ними, шатаясь, брел Дюбуа.

Я приготовился к потоку возмущений, но француз молчал.

Он дошел до дивана, рухнул рядом со мной — мокрый, багровый, с прилипшими ко лбу листьями. Дышал тяжело, а простыня сползла с плеча.

Я покосился на него, ожидая брани, а Дюбуа вдруг… выдохнул. Длинно, протяжно. И обмяк, откинувшись на спинку. Лицо у него было ошалелое, но в глазах — я не поверил — проступало что-то вроде блаженства.

— Мсье… — проговорил он слабо, глядя в стеклянный потолок. — Мсье, это было… ужасно.

— Оно и видно.

— Это было чудовищно, — продолжил он мечтательно. — Меня били. Меня жгли. Меня, un homme cultivé, окунули в прорубь. — Он помолчал. — И знаете что?

— Что?

Дюбуа повернул ко мне красное, размякшее лицо.

— Мне… легче, — выговорил он с изумлением, будто сам себе не верил. — Мне отчего-то легче, мсье. Вот тут. — Он тронул грудь. — Будто вынули что-то, что давило.

— То-то, мсье, — сказал я.

— Вы были правы, — тихо признал Дюбуа. Помолчал и добавил, уже без всякой спеси: — Варварство, конечно. Но… целительное варварство.

Кузьма, услыхав, захохотал и хлопнул француза по мокрой спине — тот аж крякнул.

— Во! Наш человек! Обрусеет еще, помяните мое слово! Ерема, наливай! За здоровье! За баньку!

Разлили шампанское по бокалам. Даже мне сунули — я пригубил чуток, для приличия. Сибиряки жахнули залпом, крякнули, потянулись к осетрине.

«Хорошо. Давно так не сидел».

Сходили в парную они еще два раза, и француз уже даже не сопротивлялся, но орать не преставал.

Еще посидели, допили, обмякли вконец. Банщики облили нас на прощанье теплой водой, подали свежее белье. Оделись не спеша — я с трудом, и вывалились на мороз, распаренные, красные, от нас валил пар.

Уже смеркалось, когда прибыли к гостинице. Сибиряки покатили дальше, догуливать, звали с собой, да я отговорился раной. Простились тепло, Кузьма тряс мне руку и адрес какой-то назвал, где их сыскать, ежели что.

Дюбуа вылез из саней умиротворенный — непривычно тихий. А я, ступив на тротуар и опершись на трость, огляделся — и приметил у крыльца знакомую фигуру.

Прохор сидел на облучке своей пролетки, помахивал кнутом, зыркал по сторонам в поисках клиента.

Увидел меня — расплылся в улыбке.

— Барин! Вечер добрый! А я вот туточки! — Он оглядел меня, покрутил головой.

— Слушай, дело к тебе есть. — Я подошел, оперся о борт саней.

— А какое же? — оживился он. — Куда изволите?

— Это потом, достать надо кое-что. — Я помолчал, прикидывая. — Долото мне нужно. Молоток и топор.

Прохор моргнул. Улыбка сползла.

— Чего-с?

— Долото, молоток, топор, — повторил я. — Раздобудешь? Нынче же.

Извозчик уставился на меня, соображая. По лицу было видно — в голове у него не сходилось.

— Дык… — Он поскреб под шапкой. — Оно, конечно, раздобыть можно. У дворника инструмент есть, у меня ж и знакомый дворник тут… А только… — Он осторожно глянул на меня. — А на что вам, барин, топор-то? На ночь глядя?

Я выдержал паузу и сказал серьезно, без тени улыбки:

— За волшебным кирпичом поедем.

Глава 23

Глава 23

— А, ну, это… ежели так, то я мигом. — И Прохор, откинув поводья, тут же ломанулся куда-то в сторону.

Дюбуа с удивлением слушал наш разговор и не вмешивался, пока Прохор не побежит за инструментом.

— Мсье. — Он спустился на две ступени и остановился. — Что вы задумали? Для какой надобности вам в девятом часу потребен топор? Извольте объясниться, покуда я не сделал собственных выводов.

— Дело есть, — хмыкнул я.

— Дело. — Он прикрыл глаза и подышал. — У вас всегда дело. Что за нелепицу я слышал про волшебный кирпич?

Я оперся на трость и поглядел на него снизу вверх.

— Поедете со мной, мсье, и все сами увидите.

— Не поеду! — набычился Дюбуа. — Мне и вашей бани хватило!

— Поедете. Дело чинное, законное и при свидетелях.

Дюбуа подобрался и посмотрел на меня с подозрением.

— Куда?

— В Кремль.

Он открыл рот и закрыл. Потом заговорил медленно, раздельно, как со слабоумным.

— В Кремль. Ночью и с топором. Мсье, в моем отечестве за подобную прогулку человека препровождают в Консьержери, и это, поверьте, наилучший из возможных исходов. О наихудшем я умолчу.

— У нас проще, — сказал я. — Кремль открыт всякому. Вход свободный, хоть барину, хоть мужику. Богомольцы туда толпами ходят, монастыри стоят. Не крепость, а город городом.

— Свободный, — недоверчиво повторил Дюбуа, пожевав губами. — И с топором?

— А топор при нас, мсье, а не при Кремле.

Он с недоверием