Во втором мешочке был тертый корень валерианы с примесями, чтобы отбить запах и усложнить определение. Но я быстро узнал основной ингридиент и поставил нужную метку.

В третьем мешочке была кора ивы, а в четвертом оказался пересушенный зверобой.

Я отметил это отдельно, и рядом, почти не удержавшись, хотел добавить: «Лучше отдавать ученикам, чтобы они учились отличать живую траву от сена». Но всё же сдержался.

В короочке лежала сушеная белена, которую я определил сразу. Взглянул на часы: времени оставалось еще достаточно. И я вскрыл склянку, которую оставил напоследок. И улыбка сразу исчезла с лица.

На первый взгляд в склянке был настой болотной мяты. Мутноватая настойка с зеленоватым отливом и осадком на дне. Но запах… запах был неправильный. Глухой, сырой, с той самой неприятной сладковатой гнилью, которая остаётся после болотной нечисти. Очень слабый след. Почти выдохшийся. Обычный травник, скорее всего, решил бы, что сырьё просто плохо хранили.

Но память сразу услужливо подсунула чёрную воду, ряску, хриплый голос болотника и когти, которые я собирал в тряпицу уже после боя.

Я закрыл склянку и задумался. Написать правду было нельзя. Может возникнуть слишком много вопросов. Откуда молодой обедневший дворянин, только недавно очнувшийся после болезни, опознал след болотной нечисти в испорченной настойке без применения специальных плетений?

Задумчиво постучал по столу концом ручки, а затем написал: «Испорченный образец болотной мяты с гнилостной примесью неизвестного происхождения. К лекарскому применению непригоден».

Боковым зрением заметил стоявшего рядом синодника, одного из помощников, которые вносили образцы в аудиторию. Он с любопытством наблюдал, что я записываю.

— Неизвестного происхождения? — спросил он негромко.

Я поднял голову.

— Да.

— Вы не можете определить точнее?

Я взял колбу и наклонил ее так, чтобы образец был на свету. Задумчиво произнес:

— По запаху и осадку нет, нужно применять специальное плетение, которое определит количество и состав примесей. Но понятно, что образец испорчен. Остальное должна устанавливать специальная комиссия Синода.

Полный мужчина из комиссии кашлянул, пряча улыбку. Помощник посмотрел на меня ещё несколько мгновений, потом отошёл. Я же мысленно выдохнул и наклеил подписанный стикер на образец.

— Время, — сообщила женщина, и помощники забрали подносы. Я же откинулся на спинку стула.

— Практическая часть, — объявила экзаменатор. — Вам нужно приготовить восстанавливающий отвар для пациента после истощения.

Я с трудом сдержал довольную улыбку. Отвар был простым. Но я быстро понял, что эта простота была и опасна. Потому что пальцы словно сами хотели сложить усиливающее плетение. Добавить тонкую ниточку Силы, выровнять смесь, сделать её глубже и мягче, как меня учили в Ордене. И лишь в последний момент я одернул себя, и принялся работать без силы. Просто держал огонь под ретортой ровно, засыпая ингредиенты в нужной последовательности, и, помешивая отвар деревянной палочкой, следил за цветом. Дождался. пока зелье стало прозрачным, с лёгким зелёным отливом. Запах был мягким, травяным, без горечи. И погасил огонь, давая составу остыть.

Агафья закончила почти одновременно со мной. Её отвар получился чуть гуще, с мягким янтарным цветом и едва заметным медовым запахом. Я покосился на её колбу и довольно хмыкнул. Очень хорошая, даже придраться было почти не к чему.

Почти — потому что синодники, как я успел понять, могли придраться даже к солнечному свету, если тот падал не под тем углом.

Экзаменаторы поднялись из-за стола и начали обходить ряды. Сначала подошли к пожилому аптекарю. Тот стоял ровно, но я заметил, как дрожат его пальцы. Полный мужчина из комиссии попробовал каплю отвара стеклянной палочкой, что-то отметил в листе. Потом они перешли к девушкам, затем к молодому человеку с почти оторванной пуговицей. Тот был так бледен, что его впору было не экзаменовать, а укладывать на кушетку и вливать укрепляющий настой.

Наконец комиссия подошла к Агафье.

Пожилая женщина взяла колбу, посмотрела на свет. Потом поднесла к лицу, вдохнула аромат и чуть заметно кивнула.

— Весьма хороший состав, — произнесла она. — Равномерный и не перегретый.

Полный мужчина капнул отвар на стеклянную палочку, щелкнул пальцами, применяя плетение чистоты, и добродушно прищурился.

— Основа мягкая, хорошо раскрыта. Горечь почти снята.

Молодой синодник склонился над колбой и уточнил у девушки:

— Почему не добавили зверобой?

Агафья спокойно посмотрела на него.

— После истощения зверобой даст лишнюю нагрузку на сердце пациента, особенно если организм ослаблен долгой болезнью. Его можно добавить позже, когда появится аппетит и восстановится сон. Сейчас лучше мягкое укрепление.

Синодник поджал губы. Ответ был правильным. И, судя по его лицу, именно это его раздражало.

— Хорошо, — сказала пожилая женщина и сделала отметку.

Потом они перешли ко мне.

Я поставил колбу ближе к краю стола и отступил на полшага, с интерессом глядя на комиссию.

Пожилая экзаменаторша взяла отвар, посмотрела на свет. Зелёный отлив тонко прошёл по стеклу и исчез.

— Прозрачный, — сухо заметила она.

Она активировала плетение, проверяя отвар, и взглянула на меня с интересом.

— Очень аккуратно сделано для самоучки.

— У меня был хороший наставник, — ответил я, покосившись на Агафью.

Ее коллега склонился над моим составом.

— Почему не использовали серебролист? — не отрываясь от осмотра уточнил он.

— В задании указано обычное истощение, — ответил я. — Сребролист усилил бы действие, но дал бы лишнюю нагрузку на организм, особенно если пациент недавно перенёс болезнь.

— А если пациент одаренный? — хитро прищурился собеседник.

— Тогда сначала следует определить состояние искры, — спокойно произнёс я. — А уже после решать, нужен ли серебролист. Без осмотра его добавлять нельзя, он вряд ли поможет, а вот навредить вполне может.

— Разумно, — пробормотала женщина снова сделала отметку.

Молодой синодник промолчал, но взгляд его стал ещё холоднее. Я же внутренне выдохнул. Пока всё шло очень даже неплохо.

— Четвёртая часть, — вернувшись к кафедре объявила экзаменаторша. — Устный опрос. Соискатели вызываются по одному.

Агафью вызвали четвертой. Девушка поднялась, поправила рукав платья и села перед комиссией. И я видел, как пальцы её правой руки на мгновение сжались в кулак, выдавая волнение.

Её спрашивали долго. На последнем вопросе молодой синодник заметно оживился.

— Вы долгое время работали без прямого надзора городской коллегии, мастер Грозова.

— Болезни в деревне и в городе одинаковые, мастер, — ответила Агафья. — Жар остаётся жаром, рана — раной, отравление — отравлением. Разница только в том, что в деревне