Росомаха гулко заворчал, но взгляд отвел первым.

— Так что слово мое такое. Кто хочет слушать дальше, остается. Остальные вольны валить по домам. Но учтите. Если рогатый явится и разнесет ваш дом по бревнышку, помогать я потом не приду. Это ясно? Даю минуту тем, кто уходит.

Я замолчал и стал ждать. Пар от дыхания десятков глоток поднимался над поляной сизыми столбиками. Сердце колотилось под курткой чаще положенного, но я держал лицо каменным, этому меня жизнь научила давно.

Никто не сдвинулся с места. Даже росомаха, поворчав себе под нос, осел обратно на снег, и оранжевая строка над ним нехотя побледнела до прежнего желтого.

Минуту я выдержал честно, по внутреннему счету.

— Вот и хорошо, — кивнул я. — Теперь слушайте главное. В одиночку рогатого не одолеть никому из нас. Ни мне с автоматом, ни даже тебе, сохатый. Олежа носил на себе броню, которую и пуля не всякая берет, и где он теперь? То-то же. Шанс у нас один. Навалиться всем скопом, разом и со всех сторон. Задавить массой, прижать к земле, спутать лапы, не дать твари ни шевельнуться, ни сотворить свое колдовство. Сумеем сковать намертво, так будем бить, пока не сдохнет. И тогда этот лес наконец вздохнет спокойно.

Я обвел взглядом поляну и добавил уже тише, потому что врать этим зверям не имел никакого права.

— Но затея смертельно опасная, я вас честно предупреждаю. Тварь пришла из чужого мира, и умеет проваливаться сквозь пространство. Прыгнет сама и утащит с собой тех, кто в нее вцепился. Очнуться можно где угодно. Хоть на дне моря, хоть высоко в небе. Кто летать не умеет, расшибется в лепешку. Она уже так делала. Целый караван с людьми и машинами сгинул, и ни следа не нашли. Каждый из вас должен понимать, на что идет.

Снова повисла тишина. Лось медленно жевал губами, глядя куда-то поверх моей головы. Волк Мрака положил морду обратно на лапы, и теневые волны на его шкуре забегали быстрее.

Первым заговорил именно он.

— Олежу я знал, — глухо произнес волчище. — Крепче его шкуры в этом лесу не было ничего. Я об его бок однажды клыки обломал по молодости. Коли уж его порвали как зайчонка…

Он умолк, и конец мысли повис над поляной сам собой.

— Масса массой, — проскрежетал василиск, — да только ляжем мы этой массой. Всей поляной ляжем.

— Мало у нас шансов, егерь, — подытожил росомаха, и в этот раз в его ворчании я никакой издевки уже не расслышал.

Лось перестал жевать. Он опустил тяжеленную рогатую голову, посмотрел на меня темным глазом и выдал:

— Стало быть, так. Надобно на поклон к Лешему идти.

Я аж моргнул. Леший? Тот самый, про которого мне рассказывала Наира? Древние хранители этого леса, которых уже давным-давно ни одна живая душа в глаза не видала. Тощие великаны из веток и лоз с медвежьими черепами на плечах. Мне живо вспомнилась фигурка из сухих веточек на полке у эльфийки. И то, как одного такого «лешего» изображал у Бу, распугав до мокрых штанов целый отряд эльфийских рейнджеров. Смешно выходило. Самодельный леший у меня уже имелся, а теперь, выходит, предлагают поглазеть на настоящего.

— Вы что, знаете, где он живет? — спросил я.

— А как не знать-то, — прошелестел василиск. — В таких глубинах, куда и из нас никто соваться большим желанием не горит.

— Замечательно. А почему?

— Так это ж Леший, — фыркнул росомаха. — Он трошки того. Не в своем уме.

— И как это понимать?

— Прямо так и понимать. Старый он совсем стал.

Замечательно, ничего не скажешь. Час от часу не легче. Сначала тварь, которая скачет сквозь пространство, как блоха, а теперь выживший из ума леший. И на кой нам, спрашивается, сдался маразматик, на которого нельзя положиться? Собственно, это я и озвучил.

— И для чего нам полоумный, на которого нельзя положиться?

— Да потому, егерь, что он сильнее всех нас вместе взятых. Леший магией леса владеет. И усилить каждого из нас сможет, и волшбой своей в драке поддержать. Он хоть и того немного, — росомаха поднял лапу и повертел кривым когтем у виска, — но не безумный, ты не думай. Сам поймешь, о чем толкую, как свидишься.

— То есть вы предлагаете мне идти к нему и договариваться⁈

Звери переглянулись. Где-то в ветвях коротко стрекотнула сорока, и вышло это до обидного похоже на смешок.

— А кому еще? — качнул головой сохатый. — Ты же всю эту кашу заварить решил.

Я посмотрел на Мишу. Миша посмотрел на меня.

И по тому, как медведь тут же отвел глаза и принялся с преувеличенным интересом разглядывать ближайшую елку, стало понятно, что ход моих мыслей он уловил совершенно верно.

— Ты идешь со мной, — сказал я ему прямо.

— Я? — шатун прижал круглые уши. — А я-то почему? Воно сколько нас тут молодцев добрых, любого выбирай!

— Не-а, — я скрестил руки на груди. — Ты. Идешь. Со мной. Точка.

— Ох-хо-хо-хо-хо… — вздохнул Миша тяжко и протяжно, уложил морду на две лапы.

— Ладно, — я повернулся к собранию и поправил ремень автомата на плече. — И куда идти?

И все, кто был на поляне, от последней синицы до сохатого, как один повернули головы в одну и ту же сторону. Туда, где за частоколом вековых стволов лес густел и темнел, уходя в такую глухомань, куда я за все свои обходы не совался ни разу.

Откладывать было незачем, день только перевалил за середину, а тащиться в этакую глушь по темноте не хотелось ни мне, ни медведю.

Первый час дорога шла знакомым порядком. Бурелом, завалы, снежные шапки на упавших стволах. Потом лес начал меняться.

Ели пошли такие, каких я в жизни не видывал. Стволы в три обхвата, кора в трещинах глубиной с мою ладонь, а кроны смыкались где-то в такой вышине, что снизу и не разглядеть. Под ними стоял вечный сумрак, и снега здесь лежало всего ничего, тонкая пороша поверх слежавшейся за десятилетия хвои. Миша сбавил шаг и ступал теперь осторожно, почти бесшумно, что для туши в полтонны было делом удивительным.

А потом появился туман, что тек между стволами на высоте человеческого роста ровными молочными лентами, и лент этих становилось все больше. Я поймал себя на том, что дышу через раз, а ладони сами вцепились в медвежью шерсть до побелевших костяшек.

Где-то слева хихикнули.

Тоненько так, дробно, будто ребенок засмеялся в подушку. Я резко повернул голову на звук. Между дальними стволами скользнула