— Мне неудобно.

— Вам будет удобно на третьем десятке ударов. Взяли?

— Взял.

— Бейте кистью. Не с плеча, не от локтя — кистью. Коротко и часто, будто гвоздик забиваете. Замахнетесь широко — промажете и попадете себе по пальцам.

Дюбуа замер с занесенным молотком.

— По пальцам, — повторил он тихо. — По собственным пальцам.

— По собственным, мсье.

— Мсье, это варварство.

— Это работа. И последнее: смотрите на долото, а не на молоток. Всегда на то, куда бьете.

Он выдохнул. И ударил.

Молоток чиркнул по шляпке вскользь, долото выскочило из кулака и ухнуло в снег.

Дюбуа зашипел, поднял его, обтер о полу и приставил снова.

— Кистью, — напомнил я.

— Я и бью кистью!

— Вы бьете плечом и жмуритесь.

— Я не жмурюсь!

— Жмуритесь. Оттого и мимо.

Он ударил снова. Долото опять улетело.

На третий раз он попал по шляпке краем, на четвертый мазнул по костяшкам и взвыл, помянув всю нашу страну целиком, ее снега, обычаи и, кажется, даже меня, а на пятый — попал.

— Бей еще, — скомандовал я.

Кирпич поддался и рассыпался в красную крошку, в труху, которая посыпалась французу на рукав.

— Барин! Он же в пыль пошел! Порченый, что ли? Не тот?

— Стойте, — сказал я. — Не то бьем.

— Что значит «не то»? — Дюбуа обернулся, растирая пальцы.

— То и значит. Не всякий годится. Годится один из сотни. — А в уме прикидывал, чего и как им сказать, чтобы мне тут бунт не устроили.

Я оперся спиной о сани и обвел стену тростью — слева направо, во всю длину, докуда доставал глаз.

— Стену эту клали когда-то итальянцы. Их государь выписал, потому что своих таких мастеров не было.

— О как, — уважительно выдал Прохор.

— Только он в Москву не за жалованьем ехал. Он из Рима бежал.

— От кого?

— От суда. — Он знал такое, чего мастеру знать не положено, и в Риме за это готовили не награду, а костер. Вот он собрался ночью и уехал через полсвета, а с собой привез сундук.

Дюбуа фыркнул, но не перебил.

— В сундуке была сотня кирпичей, — сказал я. — Да не простых, а тех, что в самом Риме заговорил да из глины непростой сделал. И когда стену ставили, он их заложил вот сюда. Не в одно место, не кучей, а врозь, по всей длине, через десять-пятнадцать саженей. За то его и осыпали золотом, а стену просто так не разрушить. Да и вообще кирпичи не простые, мало ли чего еще могут.

— Ты почем знаешь-то? — Прохор смотрел не мигая.

— В карты выиграл.

— Как это?

— А так: сел играть с одним человеком. Он проигрался в пух, денег не было, и он мне вместо денег отдал знание.

— И как их отличать? — с ядовитой вежливостью осведомился Дюбуа. — На них, я полагаю, стоит клеймо? Или подпись мастера?

— Слушать надо.

Я взял у него молоток, зажал в здоровой руке и постучал по кладке. Раз, другой, третий, отходя вдоль стены.

Кирпич отзывался глухо. Тюк. Тюк. Как по мешку с песком.

— Слышите? Мертвый звук. Такой рассыплется.

Я отошел еще на два шага и ударил снова.

Тюк. Тюк. И вдруг — тонкое, короткое, ясное: тень-нь. Прохор вздрогнул всем телом, а Дюбуа шагнул ближе и уставился на стену.

— Ударьте еще раз, — потребовал он.

Тень-нь.

— Это оттого, что там пустота, — быстро сказал француз. — Раствор отошел, вот и звенит, тут нет ни малейшего…

— А первый раз, мсье, когда вы попали по долоту, — перебил я, — оно у вас как зазвенело?

Дюбуа открыл рот и закрыл.

— Совпадение, — сказал он неуверенно.

— Может, и совпадение.

Прохор молча снял шапку, перекрестился, надел ее обратно — и взял у меня молоток.

— Барин, давай я.

— Тебе ж боязно? — хмыкнул я.

— Боязно, — честно сказал он. — Дык ежели этот итальянец их для добра клал, так он на меня не осерчает. А ежели я не подсоблю, тут до утра проковыряемся. Вот это будет точно грех.

Он опустился на колени и, забрав долото у Дюбуа, подставил его под самый край звонкого, — и аккуратно ударил.

Дело пошло веселее. Кирпич вышел с четвертого удара, целый, с одного бока в белой известке.

Прохор принял его на ладони и подержал.

— Тень-нь, — сказал он шепотом и осторожно тюкнул по нему ногтем, а после показал его мне и убрал в сани.

И тут Прохор кашлянул. Он смотрел не на меня, а в снег и мял шапку.

— Барин. А мне такой можно? Ты не подумай чего, я не задаром прошу.

— Тебе-то зачем?

— Дык Зорька у меня припадать стала, на заднюю. — Он переступил на коленях. — Я к коновалу хожу, рубль отдал, а толку чуть. Она ж у меня одна, барин. Другой не будет. Может, и поможет кирпич-то.

Он глянул на лошадь и отвернулся.

Полез за пазуху и достал скомканные бумажки.

— Я заплачу. Ты сколь скажешь, столь и дам.

«Ох ты».

— Убери, — сказал я. — Эта штука не продается. Ни за рубль, ни за сто.

— Понял. Прощения прошу, что предложил, — кивнул он, очень аккуратно спрятал бумажки обратно и весь поник.

— Ищи второй звонкий. Слушай стену.

Он тут же просиял и пополз вдоль кладки, тюкая молотком и приложив ухо.

Второй нашелся саженях в пятнадцати, ближе к спуску.

Тут Зорька подняла голову, ее уши встали торчком, и она уставилась в темноту — туда, откуда мы приехали.

— Тихо, — шепнул Прохор. — Слышите.

Мы замерли и расслышали шаги, из темноты выбрел мужичок в тулупе, протопал мимо саней, никого не заметил и побрел дальше, разговаривая с кем-то невидимым и, судя по тону, неправым.

— Ух, — выдохнул извозчик.

Мы вернулись к делу. Второй вышел кривоватый, но целый.

— Ох, благодарю, барин, — с чувством протянул Прохор, держа кирпич.

Тут Дюбуа кашлянул.

Мы оба обернулись. Француз стоял очень прямо, глядя поверх наших голов, и лицо у него было каменное.

— Я желал бы заметить, — начал он, — что все происходящее нынче есть чистейшей воды