на меня посмотрел, а потом тяжко вздохнул и забормотал что-то себе под нос, а тут и Прохор вернулся с инструментом.

— Все добыл, барин, как велено, — вывалил он добро прямо на сиденье. — Долото, молоток, топорик. И вот еще, гляди, у дворника выпросил.

Он приподнял лом.

— Лом-то зачем? — не понял я.

— А мало ли что. — Он пожал плечами. — Инструмент, барин, лишним не бывает.

«Логика железная и лом железный».

За спиной стукнула дверь гостиницы.

— Ну, коли так, — хмыкнул я и полез в сани, а следом Дюбуа, словно сам не верил, что снова участвует в какой-то авантюре.

— Трогай, — сказал я Прохору. — К Красной площади.

— Н-но, Зорька. Пошла, милая.

Справа тянулись торговые ряды, темные и запертые на ночь, а слева поднималась стена. Зубцы наверху проступали черной пилой.

Народу не было вовсе. Прошли навстречу одни сани, у дальнего конца качнулся фонарь караула и пропал.

«Хорошо. Пусто».

— А ведь красиво, — обронил Дюбуа, вертя головой. — Дико, но красиво. Этого у вас не отнять.

Мы поравнялись с воротами. Над проездной аркой в киоте горели лампады, огоньки дрожали, и от них по золоту оклада ходили теплые пятна. У самой арки стоял часовой.

Прохор стянул шапку, а Дюбуа нет. Часовой повернул голову.

Я тут же стащил с француза шапку здоровой рукой.

— Арсений! — задохнулся он. — Что вы себе… Я, между прочим, католик.

— А он не спросит.

— Извольте объяснить.

— Перед образом положено стоять с непокрытой головой. Всем без разбору: мужику, барину, государю.

— А ежели человек попросту не осведомлен о вашем обычае?

— Тогда пятьдесят земных поклонов. Тут же, на камнях, при всем народе, — откликнулся спереди Прохор. — И считать будут вслух.

Француз медленно обернулся и посмотрел назад, на удаляющиеся лампады. Поправил шапку.

— Варварская страна, — пробормотал он.

Подходящее место нашлось почти сразу. Дальний конец площади, где начинался спуск к реке: фонарь один и тот далеко, караул за поворотом, лампад не видать. А главное — штукатурка там сошла пластами, кладка стояла голая, и внизу, у подножия, лежало крошево. Известь, труха и целые кирпичи, вывалившиеся сами.

— Здесь.

Прохор натянул вожжи, и сани встали в темноте ровно между двумя фонарями.

Я выбрался, налегая на трость. Ногу прострелило болью, я постоял, пережидая. Тихо было, снег скрипел только под нами.

— Прохор. Сани сюда, боком и ближе к стене.

Извозчик соображал недолго.

— Ширмой, значит.

— Ширмой.

Он развернул сани вдоль стены, накинул на Зорьку попону и потрепал кобылу по морде, приговаривая: «Постой тут, милая, постой, не балуй». Лошадь вздохнула и переступила. Между санями и кладкой вышел закут аршина в два шириной, и с площади в нем не видно было ничего.

Дюбуа стоял, сунув руки в рукава, и наблюдал за приготовлениями со все возрастающим подозрением.

— Мсье. Какого рода дело мы имеем?

Я подошел к стене вплотную. Кирпич оказался не тот, каким его рисуют, — не пунцовый, а теплый, оранжеватый, выгоревший до цвета старой черепицы. Известь между рядами вспухла и отслоилась. Я тронул ее пальцем, и посыпалось.

«Само лезет».

— Мне нужен кусок этой стены, — сказал я. — Кирпич.

Тишина стояла долгая.

— Зачем? — тихо спросил француз.

— Надо, то не простой кирпич.

— И вы приехали. Ночью, с раненой рукой, через всю Москву из-за кирпича, что за дурость⁈

— Именно так, — кивнул я.

Он открыл рот, чтобы сказать что-то ядовитое, и не сказал.

Прохор за спиной завозился с мешком, вытащил долото, обтер о полу.

— Дык эта, барин. Сейчас сделаем, одна нога тут…

И осекся. Поднял голову и посмотрел на стену — снизу вверх, вдоль всей кладки, до самых зубцов. Рука с долотом медленно опустилась.

— Барин.

— Ну?

— А ежели он волшебный. — Прохор говорил тихо, будто стена могла услышать. — Кирпич-то. Ты подумай: я по нему долотом. А ему это каково?

— Ничего ему не будет.

— Тебе не будет. — Извозчик переступил. — А мне? Ударю не так, отколю не с того боку — а ну как осерчает? Я ж в этих делах-то колдовских того… не понимаю.

Он снял шапку и перекрестился.

— Ты прости, барин. Я городового не боюсь, чего его бояться, он человек, с ним и договориться можно. А тут другое, тут я не работник.

И сунул мне долото в руку. После чего до меня дошло: Прохор верил во все это колдовство по-настоящему.

Я обернулся.

Дюбуа стоял позади и глядел на меня с ужасом человека, который все понял на полсекунды раньше, чем ему хотелось бы.

— Нет, — сказал он. — Не стану.

— Молоток, мсье. — Я протянул ему долото и молоток.

— Нет. — Дюбуа отступил на шаг.

— Мсье. — Я сделал шаг вперед.

— Нет, мсье. Я преподаватель словесности, а не каменотес. Я держал в руках перо, указку, рапиру и по недоразумению однажды весло. Долота я в руках не держал никогда и держать не намерен.

— А кто будет?

Он открыл рот. Оглянулся на Прохора — тот стоял у лошади, мял шапку, глаза в снег. Потом на мою правую руку под повязкой и на трость.

И закрыл.

— Это дурно кончится, — сказал он с обреченностью человека, который уже согласился и только торгуется об условиях.

— Не кончится. Берите.

Он взял долото — щепотью, за самый конец, двумя пальцами. Молоток — за середину рукояти, будто боялся, что тот его укусит.

— Стойте. Неправильно.

— Что опять не так?

— Все. — Я подошел ближе, опираясь на трость. — Долото возьмите в кулак. Всей ладонью, крепко, до боли.

— Я его так не чувствую!

— Вы его и не должны чувствовать. Это железо, а не барышня.

Дюбуа обиженно засопел, но перехватил.

— Теперь ставьте. Не в середину кирпича, а в шов. Вот сюда, где известь. Кирпич бить бесполезно, он весь в труху уйдет, а известь мягкая, она сама крошится.

— Отчего же вы сразу не сказали?

— Говорю, — буркнул я.

Он приставил. Криво, плашмя.

— Наклоните. Долото не гвоздь, оно не втыкается, оно подрезает.

Француз наклонил. Прикусил губу.

— Так?

— Так, — кивнул я. Теперь молоток, возьмите за конец рукояти, а не за середину. За конец,