Но был один нюанс — за время всей войны его сбивали 18 раз, но он всегда приземлялся на своей территории или успевал добраться до своих. Так что у меня получилось сделать так, чтобы он больше не «мучился».

— Вы хорошо говорите на немецком языке, — произнёс Бэр и откинулся назад на стуле.

Однако презрительная ухмылка ни на мгновение не сползла с его лица.

— Андрюха, давай спроси про дислокацию его части. Сколько и какие самолёты у них в эскадре? Количество личного состава… — начал говорить Коровин, но в это время открыл рот и немец.

Он не мальчик уже, так что прекрасно понимает, о чём мы будем спрашивать. Бэр вскинул подбородок и начал говорить.

— Слушайте сюда, вы узнали моё имя и звание. Больше ничего не узнаете. Я не собираюсь разговаривать с унтерменшами, которые летают на… дровах, — усмехнулся немецкий лётчик, и я перевёл его слова.

Коровин усмехнулся и хлопнул по столу.

— Ты ему скажи, что ты тот самый советский лётчик, который только что сбил его на этих самых «дровах», — сказал Василий Иванович.

Когда Бэр услышал от меня перевод, то начал хохотать. Да так противно, что желание «втащить» ему только увеличилось. Оно и так было запредельным, но его ржач заставлял вскипать.

— Я почти вытянул машину наверх, и тогда бы ушёл за облака. Вы побеждаете только случайно, потому что вас много. Вы не умеете воевать, так как это делаем мы, — продолжал злобно улыбаться Бэр.

Похоже, что разговора не получится. Я перевёл всё Коровину. Тот надул щёки и задумался. Обер-лейтенант в этот момент повернулся к нему и ухмыльнулся в лицо.

— Ха! Лек михь ам арш, — выругался фашистский лётчик.

Это можно было примерно перевести, как требование «поцеловать его в задницу».

— Чего он сказал? — спросил у меня Василий Иванович.

— Не уверен, что вам захочется это знать, командир.

Тут уже напрягся военный комиссар полка Храмцов. Он делал какие-то пометки у себя в блокноте.

— Переведи, Андрей, — сказал Виталий Павлович.

Я взглянул на Коровина и тот несколько раз кивнул.

— Сами напросились. Гражданин «немец» просит вас поцеловать его в…

Договорить я не успел, поскольку окончание фразы Коровин понял сразу. Он резко вскочил, потянулся к немцу и схватил того за самое-самое «чувствительное» место. То, которое все суют в «нужные и ненужные» дела.

— Ауа! — вскрикнул немецкий лётчик, когда Василий Иванович схватил его за нос и начал крутить ему «сливу».

— Ах ты тварь фашистская! — воскликнул Коровин, прокрутив кончик носа пальцами.

Я рванул к командиру и успокоил его. Он отпустил фрица, достал платок и начал вытирать руку. Немец немного пощурился и вновь надменно начал смотреть на всех. Правда теперь уже с багровой отметиной на носу. Ещё и губы скривил в издевательской усмешке.

— Дикари! У меня восемьдесят побед. Вы, унтерменши, летаете на фанерных гробах. Я жёг вас десятками и буду жечь. То что я здесь — просто статистическая погрешность, дурацкая случайность. Вот увидите, через месяц наши танки войдут в Москву, а меня освободят, и я буду пить шнапс в доме с видом на ваш горящий мавзолей. А вас всех повесят.

Коровин нахмурился, не понимая слов. Я не стал переводить и сделал шаг к пленному. Присев напротив, я подался вперёд и оказался лицом к лицу с фашистом.

Бэр скривил губы в хищной ухмылке. Несмотря на рану, он выпрямил спину, стараясь выглядеть хозяином положения.

— Вы можете радоваться этой мелкой удаче. Вам всё равно не победить. Триумф фюрера, триумф великой Германии вот-вот настанет. Нет силы, что победит нас, — пытался Бэр меня убедить.

Я не стал отвечать, а только придвинулся ещё ближе к немецкому лётчику. Теперь я смотрел прямо в бледно-голубые глаза Бэра.

Что я в них видел? Злобу, надменность, жестокость. А ещё ненависть ко всему русскому миру. Да не только к нему. Сидящий напротив меня обер-лейтенант просто фанатик, сошедший с ума от своей исключительности.

Бэр смотрел на меня с высокомерным прищуром, пытаясь как бы задавить уверенностью.

Мой взгляд оставался неподвижным. Я не моргал, изучая врага.

— Великий Рейх победит, это вопрос нескольких недель, — произнёс Хайнц, но уже не так лихо.

Похоже, что в этот момент его непробиваемая уверенность дала трещину. Правый глаз немца нервно задёргался. Он сделает судорожный вдох, пытаясь отвести взгляд, но снова заставил себя смотреть на меня.

И тут я заметил, как по его переносице начала медленно скатываться капля пота. Следом и на лбу появились испарины. Он начал часто моргать, не выдерживая этой давящей тишины. Спесь «сверхчеловека» начала ломаться.

— Вы не войдёте в Москву. Весь ваш паскудный Рейх захлебнётся собственной кровью и сдохнет на руинах Берлина.

Я отклонился назад и встал, смотря сверху вниз на Бэра.

— Но ты этого не увидишь. Для тебя война закончилась сегодня. Твоё будущее — это гнилой барак в Сибири, цинга и вечная мерзлота, долбить которую у тебя скоро не останется сил.

Тут заволновались Коровин и Храмцов.

— Андрюха, ты… того… спокойно, — услышал я Коровина.

— Да. Николаич, он ещё нужен. Скоро за ним приедут, — добавил Храмцов.

Я кивнул, перевёл всё, что я сказал Бэру, и вновь взглянул на немца. Он уже не поднимал на меня взгляд, а только с трудом сглотнул. Будто у него в горле застряла вся та информация, что я ему довёл.

В это время прозвучал звонкий металлический треск полевого телефона УНА-И на столе Коровина. Тот снял трубку и представился звонящему.

— Да, здесь. Понял, ждём. Ничего… ничего не предпринимаем. Оказали, оказали, к сожалению. А как я ещё по-вашему должен к нему относиться⁈ Вот и приезжайте быстрее, пока он ещё живой и я его не расстрелял. Всё! — громко сказал Василий Иванович и с грохотом положил трубку телефона.

— Кто? — спросил Храмцов.

— Хер в чёрном пальто. Особисты, короче. За этим уже едут. Переживают, чтобы мы его не убили, — заворчал Коровин и достал папиросу.

Василий Иванович закурил и уже показал мне, что могу идти отдыхать. Однако тут прорезался голос у Бэра.

— Если ответите мне на один вопрос, я дам вам нужную информацию, — сказал Хайнц.

Я перевёл слова немца, и Коровин сел на своё место. Он молча кивнул и затянулся папиросой.

— Какой вопрос?

— Я хочу увидеть